Теа Гуанзон – Сезон штормов (страница 22)

– Насколько я понимаю, у королевы Урдуи имеются возражения против того, что мы приютили беженцев из деревни? – рискнул предположить Аларик.

– Да, прямо перед тем, как уйти, она заявила, что было бы куда проще отправить их на временные участки в Деланепе, выделенные специально для таких целей. – Таласин, топая, подошла к трюмо и принялась расплетать косу, дергая волосы с такой яростью, что Аларик поморщился. – Но в этом-то что сложного? В Иантасе достаточно и места, и припасов!

– Да, – спокойно сказал Аларик.

– Ей просто досадно, что я проявила инициативу, вместо того чтобы посоветоваться с ней… – Таласин осеклась, словно только сейчас заметив, что Аларик лежит в постели. Щеки ее вспыхнули, залившись ярким румянцем. – Мне нужно умыться.

И она почти бегом бросилась в гардеробную, а он остался смотреть на захлопнувшуюся дверь.

Закрыв глаза, Аларик откинулся на спинку кровати – в отчаянии, постыдном для предводителя легиона Кованных Тенью. Жить с Таласин, постоянно видеть ее – как ему пережить этот визит, оставшись целым и невредимым? Они либо убьют друг друга, либо опять начнут целоваться, и в любом случае все обернется катастрофой. Их союз со всеми его туманностями достаточно сложен и запутан и без обременяющих его свиданий.

«Решение простое, – подсказал ехидный внутренний голос. – Просто не целуй ее».

Конечно, он мог это сделать. Он не целовал ее после первой брачной ночи и недавно, в тот напряженный момент, не поцеловал, так что он определенно способен проявить чуточку самоконтроля.

Аларик открыл глаза, увидел перед собой дверь ее гардеробной, и в голову ему пришла ужасающая мысль. Что, если она выйдет оттуда в такой же почти прозрачной сорочке, как та, что была на ней в прошлый раз? Да он тогда спрыгнет с балкона. Правда спрыгнет.

Однако страхи Аларика, как оказалось, были необоснованными. Таласин появилась из-за двери в мешковатой ночной рубахе и широких пижамных штанах, так что Аларик едва не лишился чувств от несказанного облегчения.

Однако, когда она погасила лампы и осторожно заползла под одеяло со своей стороны кровати, в подернутой лунным светом темноте до него донесся аромат цветочного мыла, задержавшийся на чистой теплой коже, пробудивший инстинктивный трепет внизу живота.

– Спокойной ночи, – пропищала Таласин сквозь шелковые простыни.

– Спокойной ночи, – эхом отозвался Аларик, подумав при этом: «Сомневаюсь».

Глава двенадцатая

Таласин проснулась. Она знала, что не спит. Глаза ее были открыты, и спальню заливал утренний свет.

Но она не могла пошевелиться. Лежала на спине на своем матрасе, не в силах сдвинуть с места оцепеневшие конечности.

Химеры пожирали ее заживо.

Существа из серебристого эфира и черного, как полночь, дыма вгрызались в плоть черными-черными зубами, их змеиные тела обвивали ее руки и ноги. Они содрали кожу с костей и обгладывали их, кусок за куском.

Таласин закричала – ну, или попыталась. Ни единого звука не вырвалось из лопающихся легких, хотя она напрягалась что было сил. Она не могла пошевелиться, не могла заорать, не могла призвать магию.

В углу маячила какая-то фигура, источающая тьму, волны тьмы. Взгляд Таласин поднялся к лицу чужака. Она ожидала увидеть иссохшие черты Гахериса, подозревая, что регент прокрался в ее комнату под покровом ночи.

Но серые глаза принадлежали Аларику. Он улыбался, глядя, как пожирает Таласин его магия.

Она опять закричала. Пересохшее от страха горло выдавило сиплый хрип. И вдруг, освободившись от оков паралича, от кошмара наяву, Таласин резко вскочила. В углу не осталось ни следа теней, которые она так отчетливо видела и чувствовала, и ни следа фигуры, призвавшей эти тени.

Сквозь бешеный стук сердца и медленно отступающий ужас она осознала еще кое-что: мочевой пузырь настойчиво требовал облегчения.

Босые ступни зашлепали по холодному полу. На негнущихся, точно налитых свинцом ногах Таласин побрела в ванную. В голове стоял густой туман; и это служило единственным оправданием тому, что она не вспомнила, что больше не одна ночует в королевских покоях Иантаса, пока буквально не наткнулась на Аларика в своей – отныне их – ванной комнате.

Он склонился над раковиной, облаченный в одно лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Черные волосы были влажными, а щеки и подбородок покрывали кремово-белые хлопья пены для бритья.

– Почему ты не запер дверь? – возмутилась Таласин, окончательно вдруг проснувшись.

Однако, несмотря на раздражение, она невольно уставилась на голую грудь Аларика. На капельки воды во впадинах под ключицами, на бледную кожу и рельефные мускулы, иссеченные серебристыми шрамами. На волнующую дорожку темных волос, бегущую от пупка к тому, что скрывалось под полотенцем…

– Забыл, – буркнул Аларик, отводя от щеки стальное лезвие бритвы.

Лицо его было таким же холодным и надменным, как обычно, но Таласин, отыскав на нем тени жестокости из своего кошмара, едва не шарахнулась прочь.

Взгляд Аларика, скользнувший по ней, потемнел, и ее осенило, что ткань ночной рубахи, вероятно, слишком тонка. Таласин поспешно скрестила на груди руки, пытаясь, чтобы это выглядело непринужденно, но было уже, конечно, слишком поздно. Взаимное смущение повисло в воздухе.

– Я… Это… зов природы, – пролепетала она.

– Сделай одолжение.

Осторожно, тщательно следя, чтобы их тела не соприкоснулись, он обогнул Таласин и закрыл за собой дверь. И какая-то порочная часть ее застонала от сожаления.

Утро Таласин провела с отцом на поросшем травой холме к западу от замка. Оттуда открывался вид на пляж, и кроме того, там имелось дополнительное преимущество – отсутствие поблизости Аларика. В рассеянных тенях листвы кокосовых пальм дочь и отец устроили пикник и поиграли в касонгу, игру «сосчитай и поймай». Играли фишками в форме крохотных раковин каури на длинной деревянной доске с двумя рядами чашечек-отверстий, зовущихся «домиками», расположенных в пазах побольше, служащих каждому игроку «полем». Цель игры заключалась в том, чтобы разместить на своем поле больше фишек, чем у противника, собрав все раковины каури в одном домике и постепенно распределив их по другим, поочередно перемещая фишки по часовой стрелке. Ход переходил к другому игроку, когда последняя раковина занимала пустое отверстие. А игра заканчивалась, когда все домики пустели.

Касонга требовала точного расчета и внимательного наблюдения – совсем как при дворе Доминиона, подумалось Таласин. Она совершенно не разбиралась в игре и догадывалась, что Элагби не раз смошенничал, но была благодарна за возможность сосредоточиться на чем-то еще, помимо полуобнаженного мужа, даже не помнящего, как целовал ее. Мужа, чья магия пожирала ее в ночном кошмаре. В том, что касалось Аларика, ее страх и желание смешивались, сплетались в чудовищную порочную паутину.

Элагби одержал очередную победу, и Таласин яростно запротестовала, когда их внимание привлекли возбужденные крики вдалеке. Несколько деревенских детей резвились на пляже – и в этот момент из волн Вечного моря вынырнул дракон.

Ящер был стар, с мутными голубыми глазами и седой рогатой головой. Огненно-рыжую, поросшую ракушками чешую покрывало множество шрамов от сражений с саблезубыми акулами, гигантскими головоногими и прочими тварями, которых скрывает океан. Дети радостно визжали и хлопали в ладоши, пока дракон брел по бирюзовому мелководью на неуклюжих лапах, прижав к скользким бокам подобные парусам крылья и поднимая при каждом шаге фонтаны песка и соленой воды.

Добравшись до берега, дракон лег и закрыл глаза. И если бы вода не бурлила от его дыхания, Таласин заподозрила бы, что он умер. Нижняя половина тела дракона колыхалась и подергивалась в такт приливу.

– Большую часть жизни они проводят на глубине, но любят иногда погреться на солнышке, – сказал Элагби. – Наверное, он проспит так много часов.

– Несмотря на этих озорников? – Таласин кивнула на детей, которые окружили дракона и уже карабкались по его многочисленным кольцам и сложенным крыльям.

Элагби рассмеялся.

– Что эти поденки левиафану? Кроме того, детишки ненаварцы, и он никогда не причинит им вреда.

Действительно, дракон не выказывал, что его хоть как-то беспокоят шалости маленьких человечков. Он дремал, и Таласин уже собралась спуститься с холма, чтобы посмотреть на гиганта поближе, когда ее отец вздохнул.

– Во время гражданской войны они все пропали, – сказал он. – Скрылись под волнами. За все эти долгие месяцы не было замечено ни одного дракона, греющегося на берегу или парящего в небесах. Их исчезновение – дурное знамение. Мы думали, они покинули нас навсегда. И мы это заслужили, расколов нацию.

Раньше Таласин воздерживалась от расспросов по поводу гражданской войны в Ненаваре, помня о боли Элагби и стараясь не раздувать пламя гнева Урдуи. Но здесь, в Иантасе, в двух часах полета от Купола Небес и пристального взгляда Захии-лахис, под ярким солнцем, сжигающим все секреты, на свежем солоноватом ветру, смягчающем боль, она ощутила свободу.

Когда восстание было подавлено, после того как Элагби убил предводителя мятежников, своего старшего брата Синтана, Урдуя приказала искоренить все воспоминания о своем первенце-предателе. Однако неделю назад, исследуя библиотеку Иантаса, Таласин наткнулась на спрятанную в ящике стола миниатюру – портрет Элагби и Синтана, еще подростков, скованных напряженными позами и неудобными официальными костюмами. В отличие от темных кудрей юного Элагби, волосы Синтана были светлого каштанового оттенка, а глаза его казались глазами Урдуи – черными как смоль и оценивающими.