Тайный адвокат – Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость (страница 53)

В делах по обвинениям в давних преступлениях на сексуальной почве предоставление записей муниципальных властей является необходимым, однако весьма запутанным компонентом. Печальная реальность подобных дел в том, что семьи, участвующие в процессе по той или иной причине, зачастую попадали во внимание муниципальных социальных служб или служб защиты детей. Жена Джея Фара давно страдала от алкоголизма, и дети все свое детство скакали туда-обратно между своим запущенным грязным домом и чередой приемных родителей. История отношений с социальными службами длиной в пятнадцать лет и официальные записи, по которым ее можно было проследить, находились в архивах муниципальных властей. Одной из первых задач прокуратуры является заполучить эти материалы и изучить их на предмет полезной информации для стороны обвинения либо на предмет потенциальной пользы для защиты.

Почему же эти записи так важны? Обвинению они нужны, так как могут содержать сведения о поданных в свое время жалобах. Они могут показать, например, что Миша сказала в 1996 году социальному работнику нечто, показавшееся тому тогда невинным, однако в свете нынешних обвинений имеющее огромнейшее значение. Либо и вовсе, что бывает не так уж редко, выдвинула свои обвинения годы назад, однако их проигнорировали либо не поверили им, что было вполне в духе той эпохи. Что же касается стороны защиты, то материалы социальных служб могут оказаться полезными из-за потенциально содержащихся в них информации, подрывающей доверие к потерпевшему. Так, записи могут показать, что в то время, когда дети якобы подвергались сексуальному насилию, они не только никому не пожаловались, но и вели себя совершенно не так, как можно было бы «ожидать» от подверженного насилию ребенка. Либо записи могут указать на возможного свидетеля защиты. Либо могут быть обнаружены свидетельства того, что потерпевший является неисправимым лгуном. Или же, что как ничто другое идет на пользу защите, вскрывается, что дети уже делали похожие обвинения в прошлом, ложность которых была убедительно доказана.

Получение всего этого материала – процесс весьма непростой. Записи могут оказаться неполными или потерянными. Если, как это было в случае с Джеем, семья не раз меняла район проживания, то необходимые бумаги придется выискивать по административным паутинам нескольких местных органов самоуправления. Кроме того, муниципальные органы за это время могли пережить объединение или реструктуризацию, детские дома могли быть закрыты, либо же их делами и вовсе занимались частные агентства. Полученные данные непременно дадут знать о существовании и других имеющих отношение к делу материалов, таких как учебные, медицинские записи, данные о посещении психолога. Либо же документации, образовавшейся в ходе заседаний семейного суда, с которым связаны свои юридические сложности. Задача собрать все относящиеся к делу материалы на практике может обернуться сущим кошмаром. Когда обвинение доберется до последней, самой маленькой матрешки, перед ними могут оказаться десятки тысяч страниц записей. Если бы обвинение старательно выполняло свои обязанности, то оно тщательно изучило бы все до последней страницы и тщательно бы выбрало, какие именно материалы нужно предоставить, применяя соответствующий критерий, – то есть те материалы, которые способны подорвать доводы обвинения или помочь защите. Но на практике обвинение либо разглашает слишком мало, что приводит к многократным запросам защиты документов, очевидным образом важным для дела, либо же дает слишком много, вываливая на стол всевозможные документы, некоторые из которых действительно могут пригодиться защите, однако по большей части не несут какой-либо существенной информации, а то и вовсе не имеют к делу отношения. В теории при наличии такого рода документов судья должен брать на себя роль вторичного фильтра, тщательно контролирующего процесс разглашения материалов. Порой, однако, наименее мотивированные либо наиболее занятые судьи попросту пропускают все имеющиеся материалы без разбору.

С последним мы и столкнулись в деле Джея. После небольшого ступора в процессе разглашения материалов перед нами оказалась вся необъятная гора полученных обвинением документов. Каждый, казалось, день очередная коробка с ненумерованной, едва читаемой документацией прибывала в контору, к явному смятению младшего клерка, который был вынужден тащить на шесть этажей вверх, где находился торжественно прозванный так Джорджем «Командный пункт». На самом деле это была каморка с крохотным столом, которая теперь была заставлена двухметровыми башнями абы как поставленных друг на друга коробок, где мне предстояло находиться все свободное от судебных заседаний время на протяжении трех месяцев между моим назначением и судом.

Задача была проще некуда: найти, добыть и начистить до блеска каждую крупицу информации, которая поможет нам убедить присяжных, что все эти обвинения – не более чем плод фантазии двух лгунишек. Методично изучая каждое задокументированное взаимодействие детей и государства за последние два десятилетия, я постепенно составил историю отдельных происшествий, которые в суде можно было представить как жизни двух девочек, наполненные обманом и противоречиями.

Каждый случай, когда одна из девочек рассказывала в школе какую-то небылицу, потчевала приемных родителей байками, отрицала, что взяла из банки печенье, или же делала нечто еще, что можно было представить в суде как доказательство ее лживости, я брал на карандаш. Когда выяснилось, что в семнадцать лет Мишу положили в больницу с острым психическим расстройством, каждый документированный эпизод галлюцинаций, дезориентации или сбивчивости в словах был мною помечен и приобщен к материалам защиты. В другой раз тринадцатилетняя Тамара вылезла из окна спальни в доме своей приемной семьи и провела целую ночь, распивая спиртное в компании взрослого мужчины. Протокол о пропавшем ребенке содержал дурацкое выдуманное имя, которое она инстинктивно сообщила обнаружившей ее полиции, прежде чем во всем созналась, и он также был взят на вооружение.

Ни одна оплошность, ни одно проявление человеческих слабостей, какими бы они мелкими или незначительными ни были, не ускользнули от моего внимания. А их было уйма. Не все из этого должно было быть представлено перед присяжными – судья должен сначала убедиться, что предоставленная «отрицательная характеристика» соответствует утвержденным законом критериям – однако со многим они ознакомились.

Была в записях и самая что ни на есть бомба. Каждая девочка в прошлом уже выдвигала обвинения в сексуальном насилии со стороны других мужчин, несостоятельность которых была доказана. Так, Миша рассказала своему учителю начальных классов о выдуманном соседе, который, по словам девочки, трогал ее в интимных местах. Тамара тоже неоднократно обвиняла в насилии своих приемных родителей. В тринадцать она сообщила школьной медсестре, что занималась сексом с девятнадцатилетним, после чего отрицала это, а затем снова рассказывала об этом подружкам. Как-то раз она притворилась беременной, а потом сказала, что у нее случился выкидыш.

Конечно, все это можно интерпретировать двояко. Возможно, эти две девочки были не заслуживающими доверия выдумщицами, которые с раннего детства только и делали, что врали, чтобы добиться желаемого или привлечь внимание; которых не заботили последствия их лжи для окружающих и которые продолжали врать, будучи подростками и даже спустя время. Но может быть и так, что они были угнетенными, пережившими насилие детьми. Все дети врут, что не брали печенье. И сваливают все на своих братьев и сестер. А также врут о том, куда уходят, будучи подростками. Когда детей самым ужасающим и отвратительным образом с раннего детства насилует собственный отец, они могут попросту сломаться. Они могут начать всячески привлекать внимание, терять самообладание и связь с реальностью кошмара своей жизни. Каждый отдельный случай отклонения в их поведении запросто мог быть объяснен этим изначальным немыслимым и жестоким злоупотреблением их доверием. Все опровергнутые заявления в отношении других мужчин становятся в свете данной версии отголосками того, что сделал с маленькой девочкой ее собственный папа.

Моей задачей было найти, добыть и начистить до блеска каждую крупицу информации, которая поможет убедить присяжных, что все обвинения – не более, чем плод фантазии двух лгунишек.

Но именно первую версию и приходится плести, когда выступаешь на стороне защиты. В этом и состоит вся суть состязательного процесса. У каждой стороны есть своя «позиция по делу». Наша заключалась в том, что Джей был хорошим отцом, который делал все, что было в его силах, живя с пьющей женой и двумя лживыми, испорченными детьми. И каждая нить доказательств должна была быть скручена и вплетена так, чтобы в точности соответствовать этой теории. Раздувая каждый изъян в позиции своего оппонента, мы аккуратно оправдываем любую слабую сторону в своей. Когда какие-то доказательства противоречат твоей позиции, у тебя есть два варианта: растоптать их в ходе перекрестного допроса или попытаться законным путем скрыть его от присяжных.