Тайный адвокат – Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость (страница 52)

Пришла пора подробней поговорить про принцип состязательности.

Дело Джея – одно из тех, что останется у меня в памяти до конца моей карьеры. Не из-за характера предъявленных ему обвинений, являющихся, несмотря на свой ужас, как бы то ни было печально, довольно обычным делом в Королевском суде. Не потому что он стал первым моим оправданным подзащитным, чьи заявления о невиновности я находил в глубинах своей души, в которых мне по долгу попросту запрещено копаться, крайне неубедительными. Все дело было, скорее, в конкретных обстоятельствах данного дела, а также в сыгранной мною в нем роли, которые, собранные воедино, пожалуй, являются для обывателя самым что ни на есть наглядным примером неправильной работы системы. Доказательством того, что состязательный процесс является помехой, а не проводником на пути к правосудию.

Если вкратце, то на основании всех увиденных мной материалов по делу и всего услышанного мною на слушаниях я полагаю, что Джей регулярно насиловал своих детей в детстве и когда они были подростками. И мои труды помогли добиться для него оправдательного приговора.

Чтобы вновь подчеркнуть основные профессиональные и этические принципы, скажу: конечно же, мне не было известно наверняка, что Джей был виновен. Он этого ни разу не признал: напротив, с того самого момента, как он зашел в переговорную, источая зловонный запах сигаретных окурков вперемешку с винным перегаром, и неуклюже втиснул огромные жировые складки своего брюха в стоящий напротив меня стул, он упорно твердил о своей невиновности. Признай он хоть раз мне или старшему барристеру, ведущему дело, что его дочки, двадцати четырех и девятнадцати лет, говорили правду, когда явились в полицейский участок тихого пригорода и спокойно заявили, будто их отец насиловал и сексуально домогался их начиная с пятилетнего возраста, я не мог бы точно так же его защищать.

Круг моих обязанностей строго определяется адвокатским кодексом: если клиент говорит мне, что он что-то сделал, то я не могу категорично заявлять в суде, будто он этого не делал. Вопреки устоявшемуся образу адвоката защиты, нагло врущему до потери пульса, будучи в сговоре со своим подзащитным, посвященному в детали его вины, но при этом бесчестно вырисовывающему перед доверчивыми присяжными картину его абсолютной невиновности, законы профессиональной этики более чем однозначны. Мой первоочередной долг – пред судом. Хотя мой клиент и пользуется правовым иммунитетом – и в случае, если он признает свою вину мне в личной беседе, я не стану сообщать об этом суду – я не могу представлять в суде позицию, о лживости которой знаю наверняка. Если бы я так поступил, то мог бы оказаться на дисциплинарных слушаниях с последующим лишением адвокатского статуса.

Если клиент говорит мне, что он что-то сделал, то я не могу категорично заявлять в суде, будто он этого не делал.

Таким образом, в случае признания клиента, единственное, что я могу делать дальше, так это с его одобрения заявить о признании подсудимым вины либо же, если он продолжит отрицать свою вину, опять-таки по его указанию «подвергнуть сомнению надежность имеющихся доказательств», перестав утверждать в суде о его невиновности. То есть я бы продолжал его защищать, однако руки бы мои при этом были связаны. Я мог бы аккуратно «прощупать» показания свидетелей обвинения, обозначить все замеченные нестыковки и задать присяжным вопрос: «Уверены ли вы в том, что подсудимый виновен?» Но я не мог бы заявлять свидетелю, что тот лжет, либо же сообщить в своей заключительной речи присяжным, что мой подзащитный не совершал вменяемых ему противоправных действий. Если же клиент, несмотря ни на что, захочет продолжать активную линию защиты, то я окажусь, выражаясь юридическим жаргоном, «в профессиональном затруднении». Я буду вынужден отказаться от дела, а ему придется найти нового барристера, которому он сможет дать новые указания о своей невиновности.

Если же подзащитный продолжает твердить о своей невиновности даже в случае наличия у обвинения крайне убедительных на вид доказательств, я буду обязан, предупредив его о большой вероятности обвинительного приговора, представить его неправдоподобные аргументы в самом выгодном и убедительном свете. Такова суть моей работы на практике. Строить защиту не просто на неубедительных, но порой и на самых абсурдных аргументах своего клиента. Предлагать присяжным задуматься о том, что черное не является, как это нелепо заявляет обвинение, черным, а может на самом деле быть, если хорошенько прищуриться, пускай не белым, но хотя бы отдаленно похожим на темно-серое. Возможно, как в одном из своих первых судебных разбирательств, когда я был вынужден искренне заверять трех равнодушных магистратов, что у шести независимых свидетелей обвинения, видевших моего подзащитного беззаботно несущим украденный телевизор в свою машину, у всех разом помутнело зрение и стала барахлить память. А также что отчетливая запись с камер видеонаблюдения высокого разрешения, подтверждавшая идентичные показания всех шести свидетелей, была недостаточно отчетливой, чтобы убедить суд на все сто процентов.

В этом и состоит вся суть состязательного процесса. Обвинение представляет свою позицию как можно более убедительно, независимо от того, какого личного мнения адвокат может придерживаться по поводу правдивости свидетелей. Равенство сторон требует, чтобы версия обвиняемого, независимо от того, верит ли ему его адвокат, была представлена перед судом настолько же отчетливо и убедительно. Это, в конце концов, наследие барристеров восемнадцатого века, протиснувшихся в судебный процесс и постепенно увеличивающих свою роль в нем. На смену модели противостояния обвинительной системы, непосредственное участие в которой принимало государство – как правило, гражданского обвинителя, которому помогали уже встречавшиеся нами ранее магистраты-следователи, и не представленного адвокатом работающего за еду обвиняемого, пришел состязательный процесс, в котором центральное место заняли адвокаты, представляющие противоборствующие стороны.

На практике же дело не ограничивается простым представлением альтернативной трактовки ситуации – все сводится к уничтожению версии оппонента. В этом и состоит основополагающий принцип стратегии защиты. Мой наставник частенько говорил, что обвинение конструктивно, а защита – деструктивна, и хотя это и не всегда так, подобное утверждение чаще всего оказывается верным. У обвиняемого зачастую заранее будет подготовлена активная линия защиты (как правило, либо «это был не я», или «такого никогда не было»), и он изъявит желание дать в свою защиту показания, а также вызвать свидетелей защиты, подтверждающих его «версию», однако он не обязан никому ничего доказывать. Если его адвокат сможет в достаточной степени подорвать версию обвинения, то этого может оказаться достаточно, чтобы у присяжных могли возникнуть обоснованные сомнения в его вине, вследствие чего они скажут заветное «Не виновен».

Если клиент признает свою вину мне в личной беседе, я не стану сообщать об этом суду. также Я не могу представлять в суде позицию, о лживости которой знаю наверняка.

В случае Джея из-за характера предъявленных ему обвинений нашей основной стратегией было нападение. Дела по обвинениям в давних преступлениях на сексуальной почве по многим причинам получаются крайне запутанными. Особенная трудность защиты в том, что по прошествии столького времени зачастую невозможно припомнить детали того, что делал человек в тот или иной день, тем самым напрямую ответив на обвинения. В некоторых странах существует законодательное ограничение, не допускающее уголовное преследование по прошествии определенного периода времени, по этой самой причине. В Англии и Уэльсе, однако, такого ограничения нет. Все чаще и чаще возбуждаются уголовные дела по обвинениям в преступлении сорока- или даже пятидесятилетней давности, несмотря на все трудности, связанные с их опровержением в настоящем.

Так что когда старшая дочь Джея по имени Миша заявила, что в 1980-х годах ее отцу вошло в привычку в ночь, когда мама уезжала гостить к родственникам, заходить к ней в спальню, снимать с нее пижаму и затевать с ней все более грязные «тайные игры», Джей только и мог сказать, что такого никогда не было. Этот случай был не из тех, когда можно призвать на помощь свидетелей защиты, да и Джей был не в состоянии указать на конкретную дату и предоставить алиби, чтобы опровергнуть рассказ Миши. Когда младшая дочь Тамара сделала практически идентичные обвинения в действиях, совершенных против нее, проблема только удвоилась. В подобных случаях нападение – это не просто оптимальная, а единственная возможная форма защиты.

И именно тут в дело вступаю я. Будучи в тот момент недостаточно опытным, чтобы заниматься настолько серьезными делами самостоятельно, я был назначен «младшим» адвокатом в помощь «ведущему» барристеру Джорджу. Разделение труда было четким – Джордж занимался «общей картиной», а именно стратегией защиты и всей адвокатской работой в суде, в то время как я, судя по всему, был назначен «мальчиком на побегушках». Причина, по которой сертификат на юридическую помощь в качестве исключения был расширен, чтобы позволить в дополнение и мое участие, заключалась в огромном объеме неиспользованного материала, сформированного прокуратурой в ходе расследования, и этот сертификат был предоставлен защите, так как имел для нас потенциальную значимость. Моя задача заключалась в прочесывании кип коробок от пола до потолка, содержащих главным образом написанные от руки пожелтевшие записи муниципальных властей за 1980–1990-е годы, в поисках любой информации, которая могла бы нам пригодиться в суде.