Тайный адвокат – Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость (страница 34)

Вместе с тем потерпевшие зачастую от такого отношения страдают. Не со стороны людей на местах и уж точно не со стороны доброжелательных волонтеров, жертвующих своим временем для благотворительных фондов в поддержку жертв преступлений или помогая потерпевшим в суде. Речь идет об отношении тех, кто управляет системой. Продолжая неумолимо урезать бюджет, Служба судов и трибуналов Ее Величества извращает основные принципы уголовного правосудия на местах, значительно усложняя явку потерпевших – вынуждая их тратить больше времени и денег – в суд. «Девяносто семь процентов людей в любом случае смогут добраться до суда в течение часа» (19), – упорно выкручивается министерство, совершенно не задумываясь или не заботясь о практических трудностях для людей без личного автомобиля, а также жителях сельских районов с плохо развитой системой общественного транспорта. Вот и получается, что я оказываюсь в комнате для свидетелей и прошу мальчиков-подростков, подвергшихся на улице нападению закоренелых бандитов, чтобы они повторно явились в свой «местный» Королевский суд, потратив четыре часа на дорогу туда-обратно на общественном транспорте, на отложенное слушание, втиснутое посреди периода школьных экзаменов. Осознавая, что подобные просьбы подкрепляются полученной повесткой в суд, обязывающей туда явиться, я с трудом могу убедить себя, что я на стороне добра. Чьим интересам служит система правосудия, которая в самых незащищенных своих субъектах видит лишь черточки и цифры на бумаге?

Когда интересы потерпевших противоречат текущей финансовой политике, предпочтение неизменно отдается в пользу последней. Ничего не стоящие лозунги в поддержку жертв преступлений, дешевые разглагольствования и повальное выражение добрых намерений неизменно торжествуют над дорогостоящими дополнительными днями судебных замешательств, более надежными частными подрядчиками или должным финансированием прокурорской службы. Я и не думаю прикидываться, будто в реалиях ограниченных ресурсов решение найти просто; но оно, по крайней мере, очевидно. Понятно, что потерпевшие заслуживают куда более внимательного обращения. Отоприте пустые залы суда. Наймите больше судей и судебных чиновников (судей на неполной ставке), чтобы они заседали в них и разбирали накопившиеся завалы. Обеспечьте необходимыми ресурсами полицию, прокуратуру и отдел по работе со свидетелями, чтобы делам уделялось должное внимание, а ошибки сводились к минимуму. Требуйте от частных подрядчиков выполнения своих обязательств, увеличьте штрафы за задержки и неудобства, возникающие, когда у них уходит целых четыре часа, чтобы проехать четыре мили и доставить заключенного в суд. Вот на что должен делаться основной упор.

Потерпевший и прокуратура

– Давайте же проясним, – заворчал на меня судья, схватившись руками за голову. Выпучив глаза, я обменялся взглядами со своим коллегой-оппонентом, разместившимся по другую сторону стола. Он ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и принялся не спеша осматривать убранство кабинета судьи. Мы с ним прекрасно понимали, к чему все идет.

Когда попадаешь в кабинет судьи, ощущения довольно необычные: ты словно оказываешься за кулисами в театре. Все актеры снимают свои парики, градус официоза заметно падает – «Ваша честь» становится просто судьей – и все вопросы обсуждаются в более непринужденной атмосфере. Одни судьи приглашают к себе в кабинет лишь в исключительных ситуациях и по строго официальному поводу, когда барристер должен конфиденциально уведомить его о чем-то, не подлежащем публичному разглашению: например, о том, что осужденный пошел на сделку со следствием, и судья должен учесть это при вынесении приговора. Другие судьи то и дело приглашают барристеров, чтобы посплетничать, обсудить результаты футбольных матчей либо, как это было в данном случае, чтобы с глазу на глаз с ними переговорить.

– Подсудимый признал вину по двум серьезным обвинениям в применении насилия. Мы же сегодня собрались, чтобы провести слушание о куда менее значительном обвинении в том, что подсудимый, сломав одному потерпевшему челюсть, а второму руку – в чем он полностью признал свою вину, – еще и укусил кого-то в ходе потасовки, оставив крошечный шрам, который я даже не вижу на этих гребаных фотографиях.

Когда попадаешь в кабинет судьи, ощущения довольно необычные: ты словно оказываешься за кулисами в театре.

Судья поднял голову и швырнул неугодные фотографии в мою сторону. Суть он уловил правильно. У подсудимого, которого звали Райан, была богатая история применения насилия без лишних слов в отношении других мужчин, посмевших завести разговор с его девушкой. Одним из таких мужчин был двадцатидвухлетний Самюэль, однажды ночью допустивший такую вольность в местном баре. После не заставивших себя долго ждать двух апперкотов и трех ударов с ноги Самюэль держался за свою размозженную челюсть, а отважно вступившийся за него приятель по имени Колин валялся на полу со сломанной рукой. Райан благоразумно признал вину по двум эпизодам причинения тяжких телесных повреждений в самом начале судебных разбирательств. Чего он не собирался признавать, однако, – и из-за чего мы все в тот день и собрались в суде, – так это того, что, когда их стычка перетекла на улицу, а затем в сточную канаву, Райан умышленно укусил Колина за руку, оставив крошечную рану в один сантиметр, по которой были предъявлены отдельные обвинения в причинении телесных повреждений.

Судья все продолжал свой монолог:

– Теперь же вы заявляете мне, что вышеупомянутый укушенный явился сегодня в суд, даже не зная того факта, что подсудимому были предъявлены обвинения за этот укус.

Я кивнул головой:

– Да, судья. Он пришел, так как ему по ошибке сказали, будто подсудимый отрицает, что сломал другому потерпевшему руку.

Судья махнул рукой, чтобы я его не перебивал.

– И этот свидетель первым делом сказал, что даже не уверен, специально ли тот его укусил.

Я снова кивнул.

– После чего он недвусмысленно дал вам понять, что никак не заинтересован в том, чтобы доводить обвинения по этому банальному, не имевшему никаких последствий и никак не доказуемому укусу до суда.

Я кивнул.

– А Королевская уголовная прокуратура при этом все равно настаивает, чтобы этот человек встал за свидетельскую трибуну и мы провели трехдневные слушания, которые будут стоить налогоплательщикам несколько тысяч фунтов, рассматривая обвинения, которые никак не скажутся на окончательном приговоре?

Я закивал, сжимая в руках свой парик. Чего я не мог сказать вслух, однако пытался дать понять своими робкими ухмылками, кивками и поддакиванием на протяжении всего его монолога, так это то, что в точности то же самое трижды – в том числе и в тот день – сказал прокурору.

Вызов в суд семерых гражданских свидетелей и трех офицеров полиции на трехдневные судебные разбирательства по делу о причинении телесных повреждений, притом что доказательства этих телесных повреждений весьма скудные, а подсудимый уже признал вину по двум таким же эпизодам, в связи с чем признание его виновным в укусе никак не отразится на приговоре, никоим образом не будет преследовать общественных интересов.

Я даже отправил выдержки из директив по вынесению приговора, чтобы наглядно показать, насколько ничтожно малое влияние «укус» окажет на приговор Райану, даже если мы победим, что не было никоим образом не гарантировано. Я предложил Королевской уголовной прокуратуре поговорить с Колином, объяснить ситуацию и узнать его мнение на этот счет. В ответ на мою с любовью составленную пятистраничную рекомендацию – составленную бесплатно, так как мне подобные вещи никто не оплачивает, – я получил от прокурора жалкую отписку в две строчки: «Дело необходимо довести до суда». Когда я попытался снова, перефразировав свою рекомендацию и вежливо поинтересовавшись, не упустил ли я что-то из виду, применяя критерий интересов общественности, то получил такой же безучастный ответ: «Я не согласен с вашим мнением. Назначайте слушания». Явившись в суд и узнав, что Райан уже сознался в том, что поломал им руку и челюсть, соответственно, Самюэль и Колин сразу же заявили, что больше не хотят никаких разбирательств. Когда я объяснил Колину, что суд назначен по поводу укуса, то он задумчиво ответил:

– Укус? А, ну да. Знаете, не думаю, что он специально.

Тогда я позвонил своему вечному неподатливому противнику снова и в третий раз попытался добиться справедливости. На этот раз, по крайней мере, он сказал все как есть:

– Мы не станем снимать обвинения. Я прочитал ваши рекомендации, и если свидетель на месте, то продолжайте.

Я объяснил – стараясь максимально скрыть нарастающее раздражение в своем голосе, – что не только свидетели не уверены, но и сам Колин согласился с тем, что, в соответствии с версией защиты, это был скорее не укус, а случайно угодившая между зубов рука. Я действительно вынужден крайне настоятельно рекомендовать с этим покончить. То, что он рявкнул мне в ответ, наконец раскрыло причину нашей патовой ситуации:

– Ну а что насчет нашей статистики?

Я не посвящен в детали рабочей статистики Королевской уголовной прокуратуры, однако один адвокат как-то мне поведал, что когда решение снять обвинения принимается непосредственно в день суда, то на внутренний контроль это действует как красная тряпка на быка. Таким образом, даже когда дело обречено, если оно каким-то образом доковыляло до суда, то высшее руководство непременно будет настаивать на том, чтобы его рассмотрели с вынужденным вынесением присяжными или судьей оправдательного приговора.