Тайный адвокат – Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость (страница 33)

Будь вы гением преступного мира, задумавшим разработать систему, которая бы удерживала жертв преступлений от связей с властями, то вам пришлось бы изрядно попотеть, чтобы придумать что-нибудь еще лучшее.

Хотя «нехватка судебного времени», как мы ласково называем это нежелание обеспечивать систему необходимыми ресурсами, и является основной причиной неэффективности судебных разбирательств, она далеко не единственная. Если для слушания все-таки удается найти свободный судебный зал, то мы попадаем в настоящие квесты с препятствиями, призванными не допустить дальнейшего продвижения судебного процесса. Разбирательства по двум третям дел в Королевском суде проходят не по плану. В некоторых регионах страны соотношение неэффективных судебных разбирательств достигает четырех пятых (10). Иногда это происходит по «хорошим» причинам – в частности, когда подсудимый, узнав от своего барристера, что все свидетели обвинения явились в суд, понимает, что его песенка спета, и признает вину. Однако чаще всего это происходит совсем по другим причинам: рассмотрение дела переносится или отменяется, так как барристер обвинения, которому передали дело накануне вечером, узнал, что ключевые доказательства не были получены, либо же из-за неявки в суд свидетеля или отпущенного под залог обвиняемого; слушания откладываются, так как обвинение вовремя не предоставило защите важнейшие разоблачающие материалы; либо подсудимый под стражей не был доставлен в суд частным подрядчиком – эта проблема преследует каждый суд в стране круглогодично. Или же возникают проблемы технического характера – например, формат диска с записями камер видеонаблюдения не позволяет воспроизвести на имеющемся в суде оборудовании; либо же из-за проблем со связью свидетель оказывается не в состоянии выступить удаленно. Особенно же излюбленной причиной адвокатов и судей является отсутствие переводчика для обвиняемого или свидетеля, не говорящего по-английски. Вплоть до 2012 года суды нанимали переводчиков напрямую, используя одобренный реестр квалифицированных переводчиков. После этого министерство юстиции разыграло тендер на все связанные с системой правосудия услуги переводов, по результатам которого был заключен контракт с небольшой компанией под названием Applied Language Solutions, которая, прежде чем контракт успел вступить в силу, была выкуплена куда более крупной компанией Capita Translation and Interpreting. Шестьдесят шесть процентов квалифицированных переводчиков моментально отказались работать по этому контракту из-за смехотворной ставки и ужасных условий. Те же, кто были готовы работать, представляли собой, мягко говоря, сборную солянку. У одних не было совершенно никаких знаний в области судопроизводства, в результате чего они были не в состоянии переводить базовые правовые понятия (так, в одном деле переводчик не понимал разницы между умышленным и непредумышленным убийством). У других же и вовсе обнаруживались серьезные пробелы в знаниях по языку, на котором они пытались переводить (11). Так, одно судебное разбирательство по делу о серьезном случае изнасилования в 2016 году пришлось остановить через неделю, когда выяснилось, что переводчик неправильно переводил показания свидетелей (12). В 2015 году слушания в Центральном уголовном суде в Лондоне по военным преступлениям пришлось остановить из-за отсутствия квалифицированного переводчика (13). Независимая проверка качества, проведенная в 2014 году, показала, что менее чем у половины переводчиков компании Capita Translation and Interpreting имелась надлежащая квалификация (14). Самой же распространенной проблемой остается банальная неявка переводчиков на слушания. За время существования данного государственного контракта две с половиной тысячи судебных слушаний были отложены из-за отсутствия переводчика (15). Разъяренные судьи выписали компании многочисленные постановления на возмещение убытков, и она ежегодно получала тысячи жалоб. Удивительно, что начиная с конца 2016 года эта компания перестала участвовать в розыгрыше новых контрактов, однако проблема никуда не делась.

Одно судебное разбирательство по делу о серьезном случае изнасилования в 2016 году пришлось остановить через неделю, когда выяснилось, что переводчик неправильно переводил показания свидетелей.

Конечно, некоторые из перечисленных выше факторов, связанных с беспорядочными тяжелыми жизнями подсудимых и свидетелей, контролировать сложно. Однако многие остальные можно было бы совершенно без труда держать под контролем. В наших силах свести их влияние к минимуму. Некоторого прогресса (со скрипом) удается добиться посредством реформ сэра Брайана Левесона 2016 года, направленных на повышение эффективности судебной системы, в которых особое внимание уделяется необходимости более внимательного делопроизводства, чтобы судьи вместе с защитой и обвинением совместными усилиями сводили к минимуму внезапные заминки и признания вины в последний момент. Запоздалое внедрение современных информационных технологий в уголовные суды в 2016 году также значительно облегчает своевременное обнаружение имеющихся в деле проблем. Но, какой бы заезженной и стертой ни была эта старая, рассыпающаяся на куски пластинка, первоочередной проблемой, которую понимает каждый задействованный в системе человек и которая поднимается в каждом отчете Парламента и звучит из сморщенных от недовольства губ аудиторов, была и остается нехватка финансирования. У каждого опустошенного элемента системы – судов, защиты и обвинения – свои проблемы, которые усугубляют друг друга, заводя нас всех в порочный круг, выбраться откуда бесплатно не получится. В лучшем случае эти проблемы удастся скрыть от глаз общественности, как можно быстрее протаскивая через систему огромное количество дел, свидетелями чего в магистратских судах мы с вами сейчас и становимся и что, боюсь, ожидает нас и в Королевских судах, где разбираются куда более серьезные преступления и цена каждой допущенной ошибки несоизмеримо выше. Когда стоит выбор сделать что-то быстро и дешево либо сделать это правильно, то политики всегда отдадут предпочтение первому. Вот и получается, что, несмотря на множащиеся крики жертв, которых якобы ставят на первое место, правительство упорно продолжает резать бюджет судов, беспечно настаивая, что грядущая цифровая эра станет панацеей, и каждый временный министр успокаивает себя осознанием того, что лично ему за подобные обещания отвечать никогда не придется. А это означает, например, следующее.

Несмотря на то что орган надзора над Королевской уголовной прокуратурой Ее Величества ясно дал понять, что в отделении прокуратуры по изнасилованиям и тяжелым преступлениям на сексуальной почве катастрофически не хватает ресурсов при текущем объеме работы, не говоря уже о грядущем наплыве подобных дел (16), из-за чего прокуратура оказывается не в состоянии следовать своей собственной политике в отношении жертв сексуального насилия в доброй трети таких дел (17), денег для решения этих проблем никто выделять не собирается. Никто не собирается разбираться с тем фактом, что в двух третях случаев при инкриминируемом серьезном сексуальном насилии прокуратура даже не может позволить себе отправить жертве письмо надлежащего «качества, содержания и тона» (18). Это может показаться не такой уж важной деталью, однако для потерпевших оно может иметь критическое значение. Один из самых тяжелых разговоров, в котором я когда-либо участвовал в суде, состоялся у меня с человеком, получившим уведомление о том, что грабитель, вломившийся в его дом и укравший фамильные ценности, признает свою вину. Потерпевший явился в суд на слушания по вынесению приговора в надежде, что вор сможет поведать ему о местонахождении краденого, которое, помимо прочего, включало в себя не имеющие ровным счетом никакой материальной ценности, но при этом совершенно бесценные для него личные документы, сертификаты и фотографии. Я был вынужден информировать его, что мужчина, которому выносился в этот день приговор, был осужден совершенно за другое ограбление. Я стал узнавать, и мне удалось установить, что дело этого потерпевшего и вовсе было закрыто из-за отсутствия доказательств без его ведома, и его несчастная доля была еще больше усугублена ошибочно направленным по его адресу письмом.

Сама по себе эта крошечная бюрократическая ошибка не кажется чем-то серьезным, однако для этого человека ее значение трудно было переоценить. Он попросил меня повторить сказанное, силясь со слезами на глазах понять, как такое вообще могло произойти – с чего было тогда говорить мне, что преступление раскрыто? Он осунулся на глазах, осознавая, что вернется домой с пустыми руками, представив, как будет объяснять жене, что грабитель так и не пойман, а ее бесценные сертификаты о профессиональной квалификации, в спешке взятые с собой, когда она бежала со своей охваченной войной родины, никогда не будут найдены. Я стоял в своем нелепом судебном наряде перед ним, ощущая полную бесполезность, и, не переставая, извинялся, а мое чувство вины на предавшую его систему многократно усиливалось вежливостью этого человека. Я рекомендовал ему подать официальную жалобу, пообещав, что сделаю то же самое от его имени. Но этого недостаточно. Он не должен становиться жертвой подобного отношения.