Тайниковский – Стеклянная степь (страница 11)
* * *
Про степь надо сказать отдельно, иначе непонятно, почему я про неё думаю до сих пор.
Она была белой.
Не снежная — снега там было мало, ветер его сдувает в лощины. Белая сама по себе: под ногами лежала соляная корка в палец толщиной, и она шла до горизонта во все стороны, и на ней ничего не расло.
Корка ломалась под подошвой с сухим стеклянным звуком. Идёшь — и за тобой остаётся дорожка битого стекла, пока ветер не заровняет.
Солнце там тоже было, но низкое и тусклое, будто смотришь на него через мутную призму. Зато корка отражала лучи, и к третьему часу пути у меня заслезились глаза, а к пятому Илария выдала всем полосы холста с прорезями, потому что у неё в аптеке нашлось всё, включая то, чего быть не должно.
— Илария, откуда вы знали?
— Я не знала, — отозвалась она, завязывая мне повязку на затылке. — Я читала про снежную слепоту у горцев. Подумала: если у них соль до горизонта, будет то же самое.
— Вы читали про горцев? - слегка удивился я.
— Я читаю всё, что попадается, — уточнила Илария. — Тобиас, у меня отец разорившийся барон. У нас в доме нет ничего, кроме книг, потому что книги никто не покупает.
* * *
Ветер там не дул. Он шёл.
Ровно, без порывов, в одну сторону, и не прекращается никогда. К концу первого дня я поймал себя на том, что стою чуть наклонившись вперед. Тело за девять часов приняло его как норму.
Гуш шёл впереди и молчал.
Он вообще всю дорогу молчал больше обычного, и я решил, что дело в холоде, а на второй вечер выяснилось, что нет.
— Господин, я одну вещь заметил.
— Что ты заметил?
— Тут звери есть, — доложил Гуш.
Я обвёл взглядом белую равнину.
— Где ты их видишь?
— Они под коркой, — отозвался он и постучал подошвой. — Ложитесь и слушайте.
Я лёг.
Прямо на соль, ухом, как ложился у нор копунов, — и через палец соляной корки услышал: скребёт.
Не в одном месте. Везде.
* * *
Тегишевы люди — их звали Ойраг и Мерт, и это были единственные два слова, которые я разобрал без Кеши, — на моё лежание посмотрели без всякого удивления.
Ойраг что-то произнёс.
— Ксаверий, спроси, какого они размера.
Ойраг развёл руки на локоть.
Я записал в блокнот: «Роющее беспозвоночное, длина до локтя, в толще соляной корки, плотность высокая — слышно повсеместно. Съедобно (по словам местных). Питание — чем?»
И приписал: «Соль не питательна. Значит, они едят не соль. Значит, под коркой что-то есть».
* * *
Первого павшего мы встретили на третий день.
Он лежал шагах в двадцати от тропы, наполовину заметённый солёной пылью, и Ойраг, увидев его, сделал жест, которого я не понял, и попытался нас увести.
— Ксаверий, что он делает?
— А почему не смотрят?
Он не объясняет. Он просто отводит.
Я остановился.
— Ксаверий, скажи ему, что я должен посмотреть.
Дракон перевёл.
Ойраг ответил коротко и резко, и по интонации я понял раньше перевода.
— Скажи, что я лекарь.
* * *
Мы стояли на ветру минут пять.
Я знал, что могу настоять. Я держатель перехода, у меня разрешение службы, я здесь по их же просьбе, и если я пойду к этой туше, Ойраг меня не остановит физически.
И я знал, чем это кончится: он не остановит, а через четыре дня в кочевье все будут знать, что чужой лекарь полез туда, куда у них не лезут.
— Илария, рассудите нас.
— Слушаю вас внимательно.
— Что важнее: посмотреть эту тушу или чтобы нас пустили к живым?
Она подумала недолго.
— К живым, — отозвалась она. — Тобиас, эта туша тут три недели на морозе. Она вам скажет вдвое меньше, чем один больной верблюд, к которому вас подпустят добровольно.
— Согласен, идём дальше.
Я записал место, направление и приметы — три камня в ряд, редкость в этой степи, — и пошёл дальше.
А через сорок шагов остановился ещё раз.
* * *
— Ксаверий. Спроси у него одну вещь, и спроси мягко.
Спрашиваю.
— Спроси, кто хоронит павший скот.
Дракон спросил.
Ойраг ответил длинно, и по мере перевода у меня менялось лицо.