Тайниковский – Наследство с когтями (страница 22)
В середине петли лежала приманка.
Я присел над ней.
Тушка. Куриная, ощипанная, разложенная неаккуратно, будто раскрытая книжка. И поверх неё — щепоть чего-то, что в свете фонаря казалось мне знакомым.
Я взял двумя пальцами и растёр.
Подшёрсток. Мунличий.
Не выгоревший. Свежий, ещё с отливом — из тех, что светятся.
Я сидел на корточках и очень медленно понимал, что означает щепоть свежего мунличьего подшёрстка в двадцати шагах от моей дороги.
Означала она вот что. У меня одиннадцать мунликов, все одиннадцать в двух дворах за оградой, и никто из них не линяет прямо сейчас, потому что линька у них в конце лета, и я это знал точно, потому что три недели назад перерыл склад до дна.
Значит, подшёрсток взяли не с моего двора.
Значит, где-то ходят чужие мунлики.
Значит, кто-то знает, где.
— Господин Тобиас, вы чего там? — окликнул Пим с телеги сиплым со сна голосом.
— Спи давай, ничего страшного.
— Так чего вы там нашли-то? — не унимался он.
— Силок нашёл, спи, я сейчас вернусь.
Он, конечно, не заснул. Он слез и подошёл, кутаясь, и стоял у меня за плечом, и я поймал себя на том, что рад ему.
— Пим. Смотри и запоминай, потом расскажешь Гушу. Верёвка вощёная, три пряди. Шесть колышков, вдавлены. Приманка — курица и мунличья шерсть, свежая. Повтори.
Он повторил. Со второго раза точно.
— Рвать его будем? — деловито уточнил Пим, разглядывая петлю.
— Рвать не будем, оставим как есть.
— Да почему же не будем?! — возмутился он.
— Потому что если мы порвём, он поймёт, что мы знаем, и переставит куда-нибудь, где мы не найдём, — я поднялся, отряхивая колени. — А так он придёт проверять.
* * *
Домой мы приехали в четвёртом часу, и Мавра открыла раньше, чем я постучал.
Она стояла в дверях со свечой, в шали поверх ночного, и по её лицу было понятно, что она не ложилась.
— Ну, чего привёз? — потребовала Мавра, не отходя от порога.
Я слез с телеги.
— Двадцать один золотой восемь серебряков.
Мавра моргнула.
— Сколько-сколько ты привёз? — переспросила она.
— Двадцать один золотой.
Я высыпал ей на ладонь кошель.
Она посторонилась, пропуская нас, взяла у Пима мешок и только на кухне, поставив свечу, выговорила:
— Двадцать один золотой, значит.
Я стянул мокрый плащ.
— Мавра, это очень мало.
— Это двадцать один золотой, — отчеканила Мавра таким тоном, каким объявляют о наследстве. — Твой дед привозил семь. Восемь один раз. Садись, я щи разогрею.
— Мавра, сейчас четыре утра.
— Значит, будет ранний завтрак, — распорядилась она и загремела чугунком. — Дёготь-то купил?
— Купил, как ты велела.
— Ну хоть что-то в этом доме делается по-людски, — проворчала Мавра, не оборачиваясь.
Она загремела чугунком, и я вдруг понял, что вот это её ворчание и есть то, ради чего люди возвращаются домой.
Я сел к столу.
— Мавра, я должен тебе кое в чём признаться.
— Ну, признавайся, чего уж там, — разрешила она.
— Соль я забыл купить.
— Так я и знала, что забудешь, — отозвалась Мавра и поставила передо мной солонку.
* * *
Совет собрался утром, и опять сам собой.
Гуш пришёл, потому что за ним послали. Илария приехала, потому что был день перевязки. Пим сидел на лавке с таким лицом, будто его допустили в совет старейшин, что в принципе было не так далеко от истины.
Кеша лежал в дверях, положив башку на порог. Мавра сделала вид, что его нет, и переступала через морду с полным безразличием, а он делал вид, что не замечает, и это у них, судя по всему, был отработанный за сорок лет ритуал.
Я выложил на стол щепоть подшёрстка.
— Мунличий он, — определил Гуш, растерев щепоть между пальцами.
— А свежий или лежалый?
Гуш взял, растёр, понюхал.
— Свежий, дней десять ему, — отозвался он и понюхал ладонь.
— Но наши-то сейчас не линяют.
— Наши в конце лета линяют, — согласился Гуш.
— Тогда откуда он взялся?
Гуш молчал долго. Потом отозвался:
— Взялся он с болота.
Все посмотрели на него.
— Гуш, на болоте есть мунлики?
— Есть там мунлики, — подтвердил он и кивнул в сторону ольшаника. — Дикие, немного. Ходят по кромке.
Я закрыл глаза.