Тайниковский – Наследство с когтями (страница 2)
Лист второй. Живой инвентарь.Тут я сидел дольше всего, потому что впервые в жизни не мог заполнить графу «численность».
Никто не вёл учёт. Двести лет заповедник, королевская грамота, три поколения смотрителей — и ни одной племенной книги. Записи были: «третьего дня пеплогриву давали свёклу, ел плохо». Всё. Ни даты рождения, ни родословных, ни причин падежа. Ни-че-го.
Я нашёл в шкафу двенадцать таких тетрадей. Двенадцать. За двести лет.
Я сидел и думал: ребята, вы держали единственную в мире популяцию — я даже не знал ещё, чего именно, но точно единственную, и вы записывали, что она плохо ела свёклу.
Меня, честно говоря, потряхивало не от холода.
Лист третий. Долг. Четыреста тридцать два золотых восемнадцать серебряков. Из них двести — закладная у ростовщического дома Кернель, срок вышел в прошлом месяце. Сто десять — недоимка по земельному сбору за три года. Остальное — по мелочи: лекарь, кузнец, зерноторговец, ещё зерноторговец, ещё один, судя по всему, тот же самый, но через подставного, чтобы не позориться перед гильдией.
Лист четвёртый.Тут была одна строка.
«Двести восемьдесят шесть медяков и четыре серебряка».
Я посмотрел на четвёртый лист. Потом на третий. Потом опять на четвёртый.
Потом взял перо и внизу приписал: «Пуговица».
Пусть будет. Чем богаты.
* * *
Обход я начал в семь, когда рассвело настолько, что можно было не брать фонарь.
Урочище утром выглядело почти прилично. Туман сглаживал провалы в крыше зимовника, скрывал заросшие дорожки и делал вид, что парк — это парк, а не двадцать лет неухоженного самосева. Пахло мокрой землёй, прелым листом и еще одним знакомым запахом. Так пахнет, когда вольер чистят раз в неделю вместо раза в день.
У ворот второго двора меня ждал Гуш.
Гуш — это два метра, покатые плечи, серо-зелёная кожа и лицо, по которому невозможно прочитать вообще ничего. Полутролль. В Урочище семь лет. Ушёл с каменоломни, где, по слухам, кому-то что-то сломал, но слухи в изложении Мавры я делил на четыре.
— Господин.
Он остался стоять, где стоял.
— Доброе утро, Гуш. Открывай, посмотрим двор.
Я взялся за створку сам.
Он не двинулся.
Я отпустил створку.
— Что-то не так?
— Пеплогрив ночью беспокоился.
Гуш смотрел куда-то поверх моего плеча.
— Насколько сильно беспокоился?
— Ходил, — обронил он и умолк.
Я подождал. Продолжения не было. За три дня я уже понял, что Гуш выдаёт информацию порциями и торопить его бесполезно. Он от этого не ускоряется, а замолкает.
Я шагнул ближе.
— Ходил как именно? По кругу, по прямой, от кормушки к воде и обратно?
Гуш посмотрел на меня. Впервые за три дня — прямо.
— По прямой, — выговорил он и показал ладонью короткий отрезок. — Двенадцать раз. К углу и назад.
— К какому именно углу он ходил?
— К северному.
Гуш повернулся в ту сторону.
— Там раньше корыто стояло.
— А сейчас что там стоит?
Я уже понимал ответ.
— Пим его переставил, — отозвался он. — Мыл.
Я закрыл глаза.
— Гуш, скажи мне одну вещь. Пеплогрив слепой? — выговорил я, не открывая глаз.
Пауза.
— Восемь лет как ослеп, — подтвердил Гуш и переступил с ноги на ногу.
Вот теперь я знал про этот заповедник всё, что нужно.
* * *
Двор был большой, полторы сотни шагов в поперечнике, и посреди него стояла туша.
Иначе не скажешь. Туша с телегу размером, покрытая слоистой серо-пепельной шкурой, с валиками жира на загривке и с мордой, похожей на утюг. Пеплогрив — так его называли, и я даже не пытался пока понять, вид это или прозвище конкретного животного. Он стоял мордой в северный угол и переминался.
Просто переминался. Взад-вперёд, десять сантиметров вперёд, десять назад.
Слепое стереотипное поведение. Я такое видел у медведицы, которую двенадцать лет продержали в бетонном загоне, и потом полтора года мы её вытаскивали, и не вытащили.
— Где сейчас это корыто?
Гуш молча пошёл к сараю. Вернулся, неся деревянную колоду литров на двести, при этом он нёс её один, как ведро.
Я отступил, чтобы не мешать.
— Ставь его ровно туда, где стояло. Не примерно. Точно.
Он поставил.
— Не туда, левее.
Я присел и показал ему борозду в земле.
— Вот этот след — от него. Он подходил с этой стороны. Сдвинь на ладонь.
Гуш сдвинул.
И вот тут это со мной случилось в первый раз по-настоящему.
Я стоял в двадцати шагах, смотрел на слепую тушу, и вдруг — не увидел, не услышал, а как будто почувствовал в груди что-то чужое.
Растерянность. Голая, тупая, огромная. Мира нет. Мир был выучен наизусть, тридцать четыре шага до воды, двадцать один до стены, а теперь мира больше нет, кто-то его отменил, и теперь надо стоять, потому что если пойдёшь, то там пусто, а если пусто, то…
Я сел на землю.
Не картинно упал, а просто ноги перестали держать, и я плюхнулся в мокрую траву, а в горле начало першить.
— Господин, вам плохо? — забеспокоился Гуш, шагнув ко мне.
Я упёрся ладонью в мокрую траву.