Тайга Ри – Печать мастера (страница 72)
— Ну, как я тебе?!
Коста подошел, мазнул со щеки грим, растер между пальцами и кивнул — “хорош”, надо признать.
— Во-о-от! — Крутнулся на месте волчком Лис, — А ты не верил, что я великолепен! Да меня в любой труппе примут с распростертыми объятиями… мы столько тренировались в приюте… уперли у Управительницы её банки, — рыжий хихикнул. — Она почти зиму искала. Мужские образы мне удаются особенно хорошо…
— А чего в город так не ходишь?
— Краска слабая, — Лис пожал плечами. — Жара или дождь и всё смоет. Хорошие у нас не купишь… и не сопрешь… Посмотрел? Я пошел… хочу до вечера девушку ещё сделать…
“Девушка” рыжему не давалась. И… Коста вздрогнул, когда это чудовище обернулось на него в первый раз… даже женщиной с таким слоем краски на лице, он бы “это” назвал с натяжкой.
— Так плохо? — скривился Лис.
Коста поджал губы и молча ткнул пальцем в сторону лужи на пляже, которую пройдоха использовал в качестве зеркала.
— Я смотрелся… и вовсе не так плохо, как ты скривился… Да что ты вообще, понимаешь в женщинах? Ты хоть одну щупал? Я — щупал!!!
Коста молча сплюнул и отвернулся — пергаменты высохли, и он начал аккуратно убирать драгоценности обратно в тубус.
Рыжий пробовал ещё раз. И ещё. Который раз был хуже, Коста сказать не смог бы. Такими “дамами” можно смело пугать детей на ночь. И, когда Лис размалевал лицо полностью белым в очередной раз — закрасив и брови, и веснушки, и губы, превратив его в чистый холст, Коста не вытерпел.
— Отдай, — рванул он баночки на себя — белила почти кончились, остались румяна, что-то коричневое, розовое, и… синее. Какое место у женщины на лице может быть синим, храни Великий?!
— Не трожь!!! — заверещал Рыжий. — Это последняя… ты не умеешь, ты испортишь…
— Отдай я сказал, — Коста вырвал баночки и щелкнув застежками достал из тубуса кисти— Лис сразу заткнулся. — Хуже, чем делаешь ты, я не нарисую точно… я больше не могу смотреть на такие издевательства над искусством…
— Можно подумать…
— Сиди ровно. Замри. Не шевелись. Не моргай. Нет не так, развернись к свету. Нет, не так — тень падает не туда… вот так… замри и ни единого движения…
Лис послушно застыл, и даже дышать старался тихо-тихо, чтобы не шевелиться.
Коста вздохнул. Проверил кончик кисти — погладив, разложил баночки вкруг и, скрепя сердце, вытащил один чистый пергамент смешивать то, что по его глубокому недоразумению в Лавке женских притираний называли словом — “краска”.
Кисть порхала. Едва заметно касалась кожи — то тут, то там. Легкие штрихи темным по линии ресниц. Сделать дуги бровей изящнее и стремительнее — вразлет. Положить тени на крылья носа — утонченность. Прочертить кистью скулы, линию у висков… едва заметно коснуться, наметив тень в ямочке на подбородке…
Кисть порхала. Коста рисовал, создавая лицо. Новый образ юной незнакомой мисс с лукавыми глазами, едким язычком и отвратительным характером. Смешливой и робкой, ранимой и несгибаемой. Волосы — как рыжее пламя, кожа — белоснежнее снега, губы — вишня и кармин.
Он рисовал самозабвенно, чуть прикрыв ресницы, совсем забыв о том, что холст был живым.
— А-а-а. пчхи-и-и… — прости шмыгнул носом Лис и потянулся утереть.
— Не трогай! Лицо — не трогай, — рявкнул Коста. — Не высохло.
— А-а-апч-ч-чхи… свербит от краски…
— Потерпишь, — отрезал Коста.
— Ну, все? Все? Так долго не рисую даже я, а я — мастер!
— Помолчи.
Коста смотрел, чуть отступив на шаг.
— Ну… ну?!
— Заткнись. Почти всё.
Лис чихнул — лицо скривилось — тени упали иначе и Коста — понял.
— Всё, можешь смотреть… — отложил Коста кисть, которой поставил три маленьких родинки в уголок глаза, родинки, которые испортили безупречную белизну фарфорового лица. — Подожди… — скомандовал он. — Распусти волосы… я рисовал картину с распущенными волосами.
Лис фыркнул, но послушался — распотрошил пальцами косу и почти вприпрыжку побежал к луже. Добежал, заглянул и — замер.
Коста неспешно вытер кисть, сложил испорченный пергамент, щелкнул застежками тубуса, и только тогда шорох за спиной заставил его обернуться.
Лис — плакал.
Губы дрожали — краска на щеках смазалась двумя дорожками.
— Я красивый. — Проговорил он ошеломленно. — Я действительно могу быть красивым. Меня могут взять исполнять женские партии… теперь я — верю… до этого я считал, что не подхожу… у меня получится! Получится!!! Получится!!! Получится!!! Я — великолепен, — Лис расхохотался, кружась вокруг Косты.
— Смой, потекло. Краска и правда не прочная… и зачем им брать тебя, если есть мистрис?
— В театре не место женщинам, простофиля!!! В театре играют одни мужчины!!! У-у-у-у… — промчался рыжий по кромке воды босиком — волосы флагом развивались за спиной. — Садись! — властно скомандовал он Косте. — Я буду играть для тебя!
Коста послушно устроился на песке, скрестив ноги.
Лис зашел в воду по колено, откинул назад волосы манерным жестом и замер, освещенный солнцем.
— Я не помню всю партию — не было свитков, знаю только четыре куплета… но это не важно, — пробормотал рыжий воодушевленно. — Ничего не важно… Когда я на сцене — есть только я и зритель… Взирай же на меня, о мужественный враг!!! — начал он так громко, что Коста вздрогнул. — Доколе мне страдать в тенетах… Испив до дна ту чашу, что дана… Я хороню себя под властью ветра…
***
На охоту они выходили ещё трижды, как только кончалась еда. Дважды — днем, и один раз — ночью.
От “великолепной идеи великолепного Лиса” — своровать рыбы прямо из сетей — Коста отказался. Уж слишком заморенными выглядели рыбаки, худыми, иссушенными светилом, и просолеными ветрами.
Поэтому рыбу они зарабатывали. Четыре небольших рыбины — чистя улов с утра до вечера.
— Весь день под палящими лучами… весь день… все в чешуе и потрохах… все пропахли рыбой… Провоняли!!! — восклицал Лис беспрестанно, и все ради чего? Ради четырех жалких хвостиков, которых хватит на один ужин?
— Заткнись, — шипел Коста сквозь зубы.
— Что заткнись, что заткнись?! Своровать вышло бы за тридцать мгновений! Ты отвлек, тью… и я уже бегу, только меня с рыбой и видели!
— У таких воровать — грех, — огрызнулся Коста устало. Руки щипало от воды и работы. — Завтра пойдем ещё…
— Я не пойд-у-у-у!!! — выл Лис. — Не пойду!!!!
— Не ходи, — Коста равнодушно пожал плечами. — Останешься без еды.
— У меня рука болит!!!
— Не ври, как воровать, так прошла, как работать, так болит…
— Изверг!!!
Рыжий пилил его третий день. Выл, подзуживал и жужжал в ухо на разные голоса — Ашке, Ашке, Ашке…
Косте уже начало казаться, что разбуди его ночью — и он услышит то же самое. Пройдоха расхваливал столицу на все лады, убеждал, что там сытнее, теплее, и климат мягче, и что затеряться в огромном городе двум бездомным куда проще, чем тут. Через пару декад на побережье их будет знать каждая птица на дереве.
Коста молчал и отмахивался до тех пор, пока их дважды не накрыли. Арры ввели в городе комендантский час, и на улицах добавилось патрульных.
Маги-охотники не покинули предел — все так же требовали в гостевом доме вина, лучшей еды и лучших женщин. В одну из ночей, когда они не смогли выбраться в бухту до заката, и заночевали под мостом, Коста ходил на разведку.
Они — ходили. Потому что избавиться от Рыжего не было решительно никакой возможности.