Тайга Ри – Печать мастера (страница 69)

Закат они встречали, сидя на песке, плечом к плечу.

Живот был почти полон, но такой странной еды Коста не ел много зим. И очень надеялся, что он не скончается к утру.

Заплатка на днище почти высохла — последний слой плотно заложили толстыми ветками вряд — рыжий все таки оказался прав на этот раз — гончар из него никудышный. Плошки развалились в костре и не стали твердыми. Он что-то сделал не так.

Рыжий сох, подставляя то один бок, то другой теплому ветру, сняв верхнюю рубаху — босой и в одних штанах. Он нырял еще несколько раз, за странными маленькими ракушками, которые складывал в ряды у лодки.

Есть которые было нельзя — это пройдоха уточнил для Косты специально.

На вопрос — почему он не останется здесь постоянно — мало еды. Съедобных ракушек было немного, если бы не ушла рыба, можно было бы прожить, а так — все равно приходится возвращаться в город.

***

Ночью зарядил дождь. Барабанил сверху по днищу, и Коста долго прислушивался и трогал пальцами доски — не потекло ли где, но пока было сухо.

Сухой травы оказалось мало, и они сделали одну лежанку на двоих, поделив старое покрывало. Мелкие ракушки, которые рыжий нагреб за день под лодку, он вытащил наружу, как только пошел дождь. Вытаскивал в горсти, мочил и, ныряя в лаз обратно, брызгая мокрыми волосами, и раскладывал влажными вдоль бортов.

— Подожди, — прошептал он Косте. — И увидишь…

Чего он должен увидеть в этой темноте Коста не понял, зато он он отлично чувствовал, как тянуло сыростью от Лиса — и как начала мокнуть подстилка, и…

— Во-о-о-т… — тихо прошептал рыжий пройдоха, когда Коста привстал на локте, увидев синий свет.

Нежный, едва заметный, мерцающий, который становился все ярче… Ракушки — светились…

Коста был готов поклясться, что они пели — но звуков не было… Свет, голубовато синий, с зелеными отливами, как морская вода, ярко светился голубым в темноте, освещая лицо Лиса, руки Косты, лодку над головой.

— Красиво, правда? — довольно шмыгнул носом рыжий. — Я был уверен, что ты не видел, и как увидишь, как глаза вытаращишь…

Коста хотел фыркнуть, но не стал.

Хотелось молчать, смотреть и — слушать. Ему казалось, ракушки пульсируют в такт биению волн, набегающих на берег… и свет чуть подрагивает, меняясь…

— Сухие — они не светятся, — деловито пояснил рыжий. — И за ними нырять надо, и залежи не везде, но где есть — м-м-м… рыбаки часто вместо светляков используют, когда в море выходят… Эй… эй… ты чего…

Коста отмахнулся и снова провел рукой над светом — едва заметно шевеля пальцами, как будто рисовал… и тени, послушно менялись, создавая рисунок по бортам… голубовато-синие линии меняли лицо Лиса, делая его почти красивым… блики преломлялись, очерчивая пальцы тенями и как-будто танцевали… туда-сюда… туда-сюда…

— Эй, я не для того их принес, чтобы ты завис… ты и так молчун, каких поискать… я поговорить хотел… а это… делает атмосферу доверительной, — довольно улыбнулся рыжий, упав рядом на лежанку и закинул руки за спину. — Мы слишком похожи, я знал, что тебе понравится. Я уверен, мы должны стать братьями…

Коста фыркнул, убрав руку — волшебство разбилось.

— Уверен, — настойчиво произнес Лис. — Где ещё ты найдешь такого, как я? Цени! Но, чтобы стать братьями, нужно узнать друг о друге всё-всё-всё… Я расскажу тебе про приют, а ты про то, почему за твою стриженную голову дают небывалую цену — целых три феникса…

***

Коста зевал. С большим трудом удерживая глаза открытыми. Ракушки побледнели — свет стал тише, и ему казалось, что близок рассвет, но рыжий всё говорил, говорил и говорил. Коста засыпал, просыпался, и снова — засыпал, а пройдоха всё говорил, говорил и говорил, не затыкаясь ни на мгновение. Если считать разговоры — разновидностью медленной пытки, то он уже готов был просить пощады.

— Я уверен мы рождены братьями, мы точно должны стать братьями! Ты отдал мне кусок лепешки — это священно, мы разделили хлеб, значит — теперь братья, осталось разделить кровь, и… — Лис ухмыльнулся, — потом ты пожалеешь, если мы расстанемся, а мы так и не станем братьями… Когда я стану знаменитым, ты придешь на представление — я увижу тебя и скажу — вот, десять зим назад меня отвергли, — рыжий патетически приложил ладонь ко лбу, — я предлагал ему свое сердце, свою душу, всего себя, — прижал он руки к груди, — и даже пол булочки!

— Пол булочки? Когда?

— Не важно! Главное не слова, а эмоции!!! — зашипел мальчишка. — Я расстроен, убит, светляки на сцене сияют, публика рыдает от того, какая история…меня — отвергли!!!

— Ты пока ещё не знаменит.

— Буду, — хитрая мордочка вытянулась, и он похлопал длиннющими ресницами — хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

Коста закатил глаза вверх. Полночи — полночи он слушал про то, как Рыжий станет знаменитым. Великими и сияющим. Звездой театральных подмосток — драгоценностью труппы Ашке, самым почитаемым из всех менестрелей всех времен и народов.

Рыжий грезил театром. Грезил с тех пор, как одна из небольших провинциальных трупп не сделала крюк, разогнав сиянием своего величайшего творчества глухую тьму невежества на побережье.

— А ты будешь каллиграфом…Учти, я общаюсь только со знаменитыми, так что тебе придется соответствовать моему уровню! А я стану самым великим!

— Ага..

…

— Ага…

…

— Ага…

…

— Ты заткнешься или нет? Спи уже!

***

Утром они вышли в город затемно — заря только-только позолотила небо. Скалы были мокрыми после дождя, Коста — сонным и не выспавшимся, тропа — узкой.

Вниз, на острые скалы он сорвался, качнувшись вбок — потерял равновесие, а нога соскользнула.

— Дерррррррржиссссссссссььь, — хрипел Рыжий, прикусив губу. Лицо пройдохи стало алым от напряжения — вены на руках и на лбу вздулись. — Держись, мать твою за ногу…

Коста держался, но — ладонь выскальзывала. Лис распорол руку о камень, когда ловил его, и кровь — вязкая, стекала вниз… пальцы скользнули…

— Держись я сказал!!! Арррррр… — зарычал Рыжий, перегнулся вниз, и каким-то неуловимым движением, схватил его второй рукой за халат, дернул вверх на себя так, что они оба оказались сверху — на самом краю.

Дыша — тяжело и влажно, они лежали мгновений пять, глядя в бескрайнее небо.

— Придурок, — выдал рыжий первым. — Сказал же — мокро. Сказал же — скользко. Сказал же — глаза протри и смотри под ноги.

Коста вяло замычал в ответ — сил возражать не было, как и возразить, что кто-то не давал ему спать всю ночь, а, если бы он выспался, то был бы куда более внимательным…

— Руку распорол… глубоко, кровит то как, — жалобно стонал Рыжий. Развернулся к нему и со всей дури припечатал его по плечу.

— Ашшшшх… — Коста зашипел от боли. Кожу, вместе с тканью рубахи он продрал, когда падал — края намокли от крови.

— Всё, теперь мы браться, — довольно хмыкнул Рыжий. — Не отвертишься… Хлеб делили? Делили! Кровь смешали? Смешали… Ты теперь мне жизнь должен, когда-нибудь отдашь должок…

Коста промолчал, осматривая плечо.

— …и раз мы теперь кровные братья, может ты наконец скажешь, как тебя зовут? Не могу же я тебя так и звать молчуном и стриженым, а?

***

Рыжий ныл всю дорогу. Тихо поскуливал, баюкая руку, и, если сначала Коста раздражался — неженка, то потом стих — рана и правда выглядела неважно.

— Кормить меня будешь! Поить! Одевать! Пока рука не заживет, — постановил Рыжий.

Пройдоха оказался полезен — знал короткие пути в подворотнях, где можно свернуть, а где спрятаться — пару раз одергивал Косту за угол, когда вначале улиц появлялись патрули.

— Так чего не сдал то? — снова спросил Коста, когда они пережидали за оградой, пока пройдет очередная тройка в сером. — Три феникса — большие деньги на одного…

— Это если выжить с этими деньгами, — шмыгнул носом Рыжий. — Получить мало — уйти надо. Да и поверил бы мне кто, — он похлопал себя по бокам, — что заработал, а не украл… И… — Лис помолчал. — …ненавижу я их.

— Кого? — удивился Коста.

— Их. Всех ненавижу. За людей нас не считали. Думаешь хорошо в приюте жилось? Все думают, что не улица и ладно, а иногда и на улицах лучше!

Коста вздохнул — про житье в приюте он слушал полночи.

Что приют горел, и что до сих пор не всех детей вытащили — тела под завалами — до сих пор разгребают, и что пусть лучше считают, что рыжий сгорел. И что приют содержит клан Арров, но кормят плохо — и профессии все для черни — гончары да плотники, да рабочие, иногда приезжают проверять детей в приюте — каждую зиму — маги, и забирают в клан, но ему ни разу не повезло, а он — Лис — хочет играть в театре! И что в Ашке есть труппа, заезжие менестрели — он видел представление один раз…

— Были те, кто вырвались — смогли, но либо умные, руки к чему-то лежат, либо сила есть. Все приютские в клан хотели, мечтали. Острова — это сытость, носить знак Арров и забот не знать… но тем только сильных подавай… — шмыгнул рыжий носом. — Кровь брали у всех от мала до велика, светили этими штуками и плетения делали… Двоих забрали всего! Двоих! А остальные — что? Последнего — при мне — три зимы назад, сказали — учиться, на острова… но только не видел я его больше… Зазнался, вот и забыл приютских, с кем кашу за одним столом ел…Поэтому и ненавижу. Если силы нет, если не в клане родился — всё, считай сразу жизнь закончил. Или в слуги, или в рабство. А если душа не лежит? — нахохлился рыжий. — Если я играть хочу? Если я на память слету запоминаю слова? Это не надо никому… Поэтому ничего мне от них не нужно… я сам добьюсь… буду стоять на сцене и все эти… все, кто нас приютских смотрел, как на грязь, будут мне кланяться и хлопать в ладоши… и искать внимания… — фанатично прошептал рыжий. — Я буду на сцене, а они будут платить и драться за то, чтобы послушать меня…