Тайга Ри – Печать мастера. Том 2 (страница 16)

Слуга с сочувствующим и извиняющимся видом, поднес к бадье второй фиал, и зажал нос. Жижа — буро-красного цвета, тягучая и густая, неохотно бухнулась в воду и… зашипела.

— Сидеть! Окунуться с головой! Задержать дыхание на три счета… С головой! Или я вхожу!!!

Кожу щипало так, как будто её содрали разом — руки стали ярко-розовыми, на глазах Косты навернулись слезы… больно было так, что хотелось заорать в голос, и он прикусил губу до крови — орать он не будет, злобная сира не дождется этого.

— Он окунулся?

— Нет… госпожа, не полностью, — после короткой паузы отрапортовал слуга, послав Косте извиняющийся взгляд. За дверью послышались уверенные шаги, Коста набрал воздуха и залпом нырнул под воду.

Шестьдесят мгновений спустя

— Намазать на голову… могу помочь, господин?

— Сам!

Коста грубо отобрал фиал у хихикнувшей служанки, которая зажала рот кулачком, чтобы не смеяться в голос, и поплотнее закутался в большое полотенце.

— На сегодня это всё, господин. Ужин подадут в комнату. Госпожа приказала вам не покидать комнат, и… вам назначена особая диета в связи с продолжением лечения.

Коста угрюмо кивнул. Дождался, пока его оставят одного, подтянул полотенце, и пошел к зеркалу.

Он был красным. Даже — карминово-красным. Вся кожа на теле стала бордовой. Фиал, которым надлежало намазаться, чтобы не пекло — снять симптомы — ждал около кровати на столике.

Коста угрюмо изучил красный нос, красный лоб, красный живот… и все, что ниже, и — застонал.

Кожа стала чувствительной и такой нежной, как у младенца… как шелк, и… у него исчезли вообще все волосы на теле.

Прохладной мазью он намазался с ног до головы, потом из другой баночки — точно, как указано — намазал место, где должны быть брови, ресницы и голову.

Ужин принесли через тридцать мгновений — поднос, на котором стояла одинокая пиала с горсткой риса и кувшин чистой воды.

Ему надо потерпеть эти издевательства три дня. Потерпеть всего три дня, делая вид, что он готов выполнять каждый из глупых приказов. Потому что так сказал господин-в-кресле перед отъездом — он подслушал.

«Через три дня сила укрепится. Но нельзя удаляться далеко от источника. Прикажи перевести его в спальни на первом — так он будет ближе к алтарю… Через три дня снова измерим потенциалы внутреннего круга, а там уже решу, что делать».

Замерять не надо было — Коста жил со своим вторым кругом столько зим, и сразу мог сказать, что уровень силы — вырос. Ненамного — целители не намерили третий круг, но — вырос. И однозначно вырастет ещё больше. Старик Хо всегда говорил — будет расти он, и вместе с ним будет расти его сила. Ненамного, но ему хватит.

Но, чтобы сила прижилась, стабилизировалась — ему надо провести здесь три дня. Целитель обещал всего третий круг в итоге, но ему хватит.

Но… это больше не радовало.

Коста подошел к окну и подергал прутья — зарешечено. В сером вечернем сумраке птицы закладывали круги в небе. Свободные. Неудержимые. Имеющие власть и волю лететь туда, куда зовет их душа.

Небо не знает путей — только ветер и крылья. Он же — тот, кто никогда не сможет улететь.

Да и куда? Куда ему лететь отсюда?

Какая разница — северный предел, южный, острова… он везде чужой и везде лишний. Фу, Арры, Вонги, Хэсау — всё одно. У него нет места, которое можно назвать домом. И нет того, кто ждал бы его — хоть где.

Если бы его кто-то ждал — он бы нашел выход. Он бы справился. Он бы придумал, извернулся, сбежал, смог.

Но ему некуда бежать и не к кому стремиться.

Пробитая насквозь ладонь заживала. Повязки меняли исправно вместе с целебными мазями. Связки не пострадали, и он уже чувствовал, что скоро сможет привычно сгибать пальцы.

Держать кисть правой это не помешает и сейчас — нужно только найти пергаменты и тушь…но… рисовать не хотелось.

Он — устал.

Все равно он закончит жизнь или на очередном аукционе, или получит метку на шею. Его заклеймят, как вассала или раба. Зимой раньше — зимой позже, какая разница.

Какой смысл бороться — он не сможет ничего изменить. Мир так устроен.

Он не виноват, что родился таким. В мире, где право каждого определяется свыше местом рождения. В мире, где считают по головам и меткам на руке — сколько голов в клановом стаде.

Коста ещё раз подергал решетки на окнах, проверил дверь — заперто, съел скудный ужин, и, закутавшись в покрывало, уснул тревожным сном.

Поместье Фу, второй день «приведения в порядок существа для представления в приличном обществе»

— Неплохо… совсем неплохо… не то, что я ожидала, но на глаз, без проверки и диаграмм плетений, не мудрено ошибиться в пропорциях… нужно уменьшить количество корня зластоцвета и орехового семени… и попробовать ещё раз…вопрос в том, сколько будет держаться стабилизатор и как рассчитать дозу, — бормотала госпожа Эло, бесцеремонно поворачивая его из стороны в сторону, щупая отросшие за ночь на два пальца волосы, и тянула кожу.

Как он не заорал утром, когда проснулся и подошел к зеркалу, Коста не понял.

Но он не заорал. Когда увидел в зеркале смуглого, почти до черноты южанина, с кожей цвета темного ореха. С густыми черными бровями и ресницами… чернющими и длинными — таких у его не было отродясь. Волосы — тонкие, мягкие, как цыплячий пух, шелковистые, черные — отросли на целых два пальца за ночь и торчали в разные стороны. Голова — нещадно чесалась. Шрамы… истончились. Даже те, которые он получил в детстве. Почти истаяли, превратившись в тонкие едва заметные нити.

Это — не он, и одновременно — он.

— Неплохо… Убавить на два камня, пометь, — скомандовала госпожа Эло служанке, а потом перевернула его ладонь, провела подушечкой пальца и поморщилась. — До сих пор грубые. Нужно исправить.

Тридцать мгновений спустя

Ноги парили в тазике на полу. Руки — в чаше на столе. Лицо щипало и неприятно стягивало, потому что него нанесли густую вонючую маску травяного цвета толстой кисточкой и запретили улыбаться, двигаться и говорить.

Он и не говорил. Потому что всё, что он мог сейчас сказать, нельзя произносить в обществе женщин.

Одна служанка полировала и подтачивала ногти на одной руке, вторая на другой, стараясь не задеть повязку на ладони.

Косте казалось, что с него опять содрали кожу заживо, так резво они терли и разминали, терли и разминали каждый сустав.

Экзекуция была закончена к обеду. С него сняли мерки, служанки ушли, а его опять направили в комнату под домашний арест.

Госпожа удовлетворилась только через три дня. Когда Косте уже начало казаться, что на его теле не осталось ни одного живого места.

Маски на лицо — утром, в обед и вечером. Лечебный массаж с мазями. Маска для волос. Маска для ресниц. Ванночка для рук. Ванночка для ног. Бадья с эликсирами раз в день.

Странные бабы причесали его и натерли душистыми маслами с ног до головы, переодели в подогнанную по фигуре одежду.

Скудный рацион так и не увеличили, но зато разрешили покидать комнаты, после того как вставили серьгу-камень в правое ухо.

Кололи нещадно и больно.

Точнее злобная Сира предоставила ему выбор — сидеть в комнате под замком до приезда Главы, или — закрепить артефакт, регулирующий силу, и посещать сад, свиточную-библиотеку и домовые постройки.

Слово «свиточная» вспыхнуло в голове ярче сигнального артефакта, и Коста согласился.

Голубой камень не ощущался опасным — это не печать, вырвать серьгу с уха он сможет в любой момент, если решит, что Фу хотят навредить ему.

Если это — позволит ему изучать дом, он — потерпит.

Большинство комнат опечатали силой — закрыто, его просто не пропускало, и весь третий ярус тоже. Ему остался первый, второй, задний сад, пристройки и выход в кухню. Все остальные помещения были недоступны — он просто не мог выйти и зайти.

«Красное виденье» возвращалось урывками. Сколько он не напрягал глаза, изучая места, где по его подсчетам точно пролегают нити защит и плетений на проходах, сколько не пробовал — ни разу не вышло так, как внизу, когда он ясно увидел паутину переплетений.

Иногда то тут, то там зрение менялось — и Коста внезапно терял равновесие — все плыло, и в этом мареве выхватывал куски защиты сада, паутина сплетений четвертого яруса — башенка на крыше, сигнальная линия, протянутая у входа — прямо поперек больших врат, и это не считая сплошных пузырей-защит.

Голова болела нещадно, глаза слезились — и после пары дней бесплодных попыток увидеть что-то устойчивое, он — отступил, оставив попытки пройти туда, куда нельзя.

К концу второго дня Коста начал сам себе напоминать волка, которого заперли в клетке и не кормят.

Самое важное помещение в доме — кухню, он нашел сразу, и ещё день искал подход к кухарке — госпожа ясно и точно отдала приказ не кормить его и не давать еды — «ничего сверх утвержденного рациона».

Поэтому сначала Коста просто крутился рядом в надежде стащить что-то съестное.

— Это… выбрасывать? — Уточнил Коста, наблюдая, как старый хлеб и засохшие лепешки, кухарка складывает в большую потрепанную корзину на полу. — Значит, это уже… не еда?

Служанка ответила неуверенно:

— Да, юный господин.