Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 60)
– Это все ради тебя, детка. Мы семья. Это все ради того, чтобы сохранить семью. Разве не этого все хотят? – Она улыбнулась. – Судьба вот уже в третий раз пытается оставить меня сиротой. В первый раз я забеременела, и мама выгнала меня из дома. Но мисс Банни помогла. Потом твой новорожденный брат умер, но ты спасла мой брак. А это третий раз. Господь не хочет, чтобы мы жили поодиночке. Ты разве не видишь?
Я сложила руки на кухонном столе и в это гнездо опустила голову. Вдохнула свой запах. Жизнь превращалась в интеллектуальное шоу, в котором полно вопросов с подвохом и пари.
– Я уже не знаю, что я вижу, – ответила я.
– Тогда надо проявить доверие, – подытожила мама. – Доверие и веру.
Эпилог
Дана Ленн Ярборо
Моя дочь, Флора, вылитая я, и я об этом жалею. Не то чтобы мне не нравилась моя внешность, но хотелось бы, чтобы у нее было собственное лицо. Во многом мать не может решать, что передать дочери: дает просто то, что у нее есть.
Флоре четыре года. Она родилась в 1996 году, когда в Атланте проходила Олимпиада и в наш провинциальный городок весь мир приехал. Во время церемонии открытия я как раз рожала и слышала грохот салюта, когда мои кости раздвигались, чтобы пропустить в этот мир новую жизнь. Мама была рядом и повторяла мое имя. Отец Флоры тоже находился рядом, однако сейчас мы не вместе. Я ему не жена, хотя и другой у него нет, так что, пожалуй, это можно считать за прогресс. Флоре не досталась фамилия отца, но иногда он ее забирает по воскресеньям. И вроде любит дочь – по крайней мере, на людях.
Мы живем в таунхаусе на Каскейд-роуд, напротив парка имени Джона А. Уайта. Нельзя сказать, чтобы этот дом так уж отличался от таунхауса в «Континентал-Колони», но это мой дом. Я каждый месяц плачу ипотеку, и в нем хорошо, хотя нет крытой парковки. А еще мне приятно отводить дочку в тот же детский сад, где так много лет назад я впервые увидела Шорисс. Флора умна. Воспитатели ее любят.
Сейчас 2000 год. В старших классах мы с Рональдой были убеждены, что с началом нового тысячелетия наступит конец света. Отчасти из-за круглого числа «2000», отчасти из-за моей неспособности представить, что доживу до тридцати одного года, – но, как ни странно, дожила. Сейчас волосы у меня стали жидкие, я их стригу коротко, «под Цезаря», и гладко расчесываю. Уже появилась седина. Возраст меняет меня куда беспощаднее, чем маму, хотя она тратит на внешность намного больше усилий, чем я.
В среду перед Днем благодарения у Флоры в школе был короткий день. Я приехала даже раньше. Не хочу, чтобы она думала: «Где же мама?» Мы направлялись к машине, и тут я увидела синий «Линкольн», припаркованный рядом. Я покрепче сжала руку дочери и постаралась не обращать внимания на то, как заскребло в горле. Мы с мамой как-то шутили, что надо придумать медицинский термин для иррационального страха «Таун Каров».
Когда я подошла ближе к своей машине, водительская дверь «Линкольна» открылась, и из него вышла Шорисс Уизерспун в форме мужского покроя. Прошло двенадцать лет, но сестру я узнаю где угодно. Она точь-в-точь как мать, от пухлой фигуры до дурацкой копны накладных волос.
– Привет, Дана.
Наверное, надо было спросить, что она здесь делает, но я всегда знала, что когда-нибудь увижу ее снова.
– Привет, Шорисс, – отозвалась я. – Что-то случилось?
Та пожала плечами:
– Просто хотела тебя увидеть. Недавно проезжала мимо и заметила твою дочь возле школы. Она твоя копия.
Флоре нравилось, когда о ней говорят, поэтому она улыбнулась.
– Как ее зовут? – поинтересовалась Шорисс.
– Флора, – тоненько ответила дочь.
На маленькой парковке было полно родителей и маленьких детей. Все ребята держали в руках вырезанные из картона ладошки, раскрашенные, как индейки. Я помахала знакомым мамам, надеясь, что выгляжу нормальной, уравновешенной и счастливой. Потом прислонилась к боку машины.
– Ну так что? Кто-то умирает?
Я задала вопрос с деланым легкомыслием, но мне было действительно важно знать. Даже столько лет спустя мама каждое воскресенье просматривала страницу с некрологами. Если бы Джеймс Уизерспун умер, она пришла бы на похороны, одетая в черное, как вдова.
– Никто не умирает, – ответила Шорисс. – Я просто увидела твою дочь и захотела поздороваться, узнать, как вы.
– У меня все нормально, – ответила я. – А ты как?
Она вздохнула и тоже оперлась о машину рядом. За разговором мы смотрели на проезжающие по Каскейд-роуд машины.
– В порядке.
– Как родители? – осведомилась я.
– Все так же вместе, – ответила Шорисс.
– Я так и думала.
Она перенесла вес на другую ногу и сделала очень глубокий вдох:
– Вы видитесь?
Я чуть не рассмеялась сестре в лицо, которая даже столько лет спустя не может поверить, что победили они с матерью.
Я не видела отца с того дня, как двенадцать лет назад они с Лаверн повторно принесли друг другу брачные клятвы на большой вечеринке в «Хилтоне». Я пошла туда, не сказав маме, и большую часть времени каталась в стеклянном лифте на двадцать третий этаж и обратно. Я смотрела на огни города и думала, есть ли у Джеймса еще дети вроде меня. На суаре я пошла не чтобы поговорить с ним или испортить праздник, лишь надеялась увидеться с Шорисс. Хотела спросить ее, может, у нас получится быть сестрами. Ведь мы не виноваты в том, что сделали друг другу родители.
Они называли это «второй свадебной церемонией», которая проходила в зале «Магнолия» – там же, где Рут Николь Элизабет праздновала шестнадцатилетие. Когда лифт остановился на двадцать третьем этаже, мне не хватило смелости выйти. В зале, за закрытыми дверями, украшенными материей для флагов, церемония шла полным ходом. Я представила, как Шорисс вышагивает по проходу между рядами гостей, сжимая букетик калл, а миссис Грант молча аплодирует ручками в атласных перчатках. Позади сестры идут Роли и Лаверн в платье цвета миндальных сердцевинок. Я вообразила, как Роли наклоняется, целует Лаверн в щеку, а потом передает ее Джеймсу.
Мама не вставала с постели, и мне не хотелось надолго оставлять ее, но я позволила себе побыть там еще час, поэтому спустилась на подземную парковку и ходила по рядам, пока не нашла «Линкольн». Я села на капот, а двигатель подо мной тикал, как терпеливая бомба.
Отец подошел к машине в пятнадцать минут девятого. Ему необходимо было покурить. Может, я не была его «законной» дочерью, но достаточно хорошо его знала, чтобы предвидеть желания.
Я заговорила:
– Привет, Джеймс.
Он ответил:
– Ты не должна здесь быть.
Я кивнула:
– Знаю.
– Так зачем ты здесь?
Я сказала правду: что и сама толком не понимаю. Наверное, хотела, чтобы он меня обнял и сказал, что я все равно его дочь и что кровь – не вода. Да, он мог бросить мою мать, но разве мог бросить меня? Мама может найти другого мужчину, но ведь я никем не смогу заменить отца.
– Ты разве не любишь меня? – спросила я.
– Тут дело не в любви, – ответил он. – А теперь иди домой. Я с-с-сделал свой выбор, как и ты свой, когда начала тревожить Ш-шорисс. Ты чуть не разрушила всю мою жизнь.
– А ты надеялся, что такое можно скрыть? – спросила я. Неужели он думал, что меня всю жизнь можно прятать, как замызганную фотографию? – Я твоя дочь.
– И теперь все это знают, – отозвался Джеймс. – Ты этого хотела и получила.
Даже теперь я морщусь, вспоминая этот момент. Я бросилась на него с кулаками, бросилась на отца и стала драться, как девчонка, беспорядочно размахивая руками и визжа. Мой голос отскакивал от бетонных стен, но никто не примчался нас разнимать. Никто не помог даже тогда, когда Джеймс оттолкнул меня с такой силой, словно я взрослый мужик. Я не упала. Я не сломалась. И я горжусь этим мгновением, когда сохранила достоинство.
– Вы вынудили меня так поступить, – сказал он. – Вы с Гвен превратили меня в животное.
…
– Нет, – ответила я сестре. – Я его не видела.
– Ты же не станешь мне лгать? – уточнила она.
– Лгут только тем, кого любят, – проговорила я.
Шорисс уехала, а мы с Флорой пошли к машине. Эта встреча меня потрясла, но я скрыла состояние от дочери. Она перечислила слова на «-очка», потом спела песенку на французском. Я вцепилась в руль покрепче, чтобы руки не дрожали. Я раз за разом мысленно повторяла имя дочери, чтобы душа не раскололась на мелкие кусочки. Наконец припарковалась возле большой церкви, пошла к заднему сиденью и отстегнула ремни безопасности на кресле Флоры. Встала перед ней на колени и крепко обняла, как делала моя мать, – хотя обещала себе никогда не стискивать так собственного ребенка. Я клялась себе, что никогда не стану отчаявшейся матерью и всегда буду уважать границу между мной и Флорой. Но я сильно прижала ее к себе и спросила не один раз: «Ты любишь маму? Ты любишь меня, детка?»
Через несколько минут все прошло. Я посадила дочку обратно в детское кресло и поехала к дому.
Говорят: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». Но это неправда. То, что нас не убивает, просто нас не убивает. Вот и все, на что можно рассчитывать. Иногда остается только надеяться, что этого будет достаточно.
Благодарности
В первую очередь спасибо «Команде Т»: людям, которые прочитали историю до того, как она стала книгой, в тот период, когда я все еще боялась ее: Саре Шульман, Нишелль Трэмбл, Эллисон Кларк, Джой Кастро, Рене Симмз, Брин Ченселор, Алесиа Паркер и Вирджинии Фаулер. Спасибо сестре, Максин Кеннеди, которую я люблю всем сердцем.