Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 51)

Отец мягко нажал на газ. Когда едешь в лимузине, должно казаться, будто ты паришь. Роскошь в том, чтобы даже не замечать, что машина движется. Я схватилась пальцами, как крюками, за ручку и всем весом навалилась на дверь. Между щелчком двери от движения моей своевольной руки и падением на асфальт прошла, наверное, всего пара секунд, но я успела почувствовать укол сожаления. Когда тело коснулось асфальта, я знала, что выгляжу смешно. Грубая поверхность дороги стесала полоску кожи с голого плеча. Я упала с высоты всего тридцать сантиметров, ну максимум сорок пять, но казалось, что я в свободном падении лечу с моста через реку Чаттахучи. Жизнь не пронеслась перед глазами, но события нескольких предыдущих часов промелькнули, словно бегущая строка, движущаяся с такой скоростью, что я не могу ее прочитать, но все равно отчаянно всматриваюсь, силясь хоть что-то понять.

22

Ссадина

Когда мы приехали домой, мама ждала на пороге, занимая весь дверной проем широкой фигурой. Ее синий халат сильно натянулся на животе. Она распахнула объятия, словно Иисус, проповедующий «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне».

– Что случилось? – спросила мама у отца. – Что с ее плечом?

– Выпала из машины, – ответил папа. – Она оп-п-перлась о дверь и выпала. Поверхностная рана, ничего страшного. Просто небольшая ссадина, вот и все.

– Детка, – обратилась мама ко мне. – Что случилось?

– Не знаю.

– Что значит «не знаю»?

Я была сантиметров на пять-семь выше, и притом она была босая, а я в кроссовках на толстой подошве. Мама обняла меня – пришлось согнуться, чтобы подстроиться под ее объятия. Почувствовался запах химической завивки и персикового шнапса. Она крепко обхватила меня руками, сильно давя на больные места.

А действительно, что случилось? Если брать голые, как обглоданные кости, факты, я выпала из машины и содрала кожу на плече. Папа резко затормозил, Роли выпрыгнул из машины, но папа не заглушил двигатель. Он неподвижно замер, вцепившись в руль, а дядя опустился на колени рядом со мной, лежащей на асфальте.

Однако вокруг костей есть еще кожа, мышцы, кровь. Я выбралась из машины, процарапав себе путь на волю, и приземлилась на асфальт – уже другая, совсем запутавшаяся. На той парковке осталась моя кровь и немного кожи, хотя, наверное, ее невозможно заметить на темном асфальте.

Дядя Роли спросил:

– Как ты? Головой не ударилась?

Я сказала, что нет, и коснулась плеча. Пальцы стали мокрыми от крови. Папа не заглушил двигатель. И не вышел из машины.

– Почему вы хотите бросить Дану? – спросила я.

Роли ответил:

– Мы ее не бросаем. Она сказала, что мама скоро приедет.

– Тут что-то нечисто, – не поверила я.

– Шорисс.

– Да или нет, Роли?

Я лежала на асфальте, распластавшись на спине. Стесанное плечо саднило от прикосновения к бугристому покрытию, но мне казалось, других вариантов нет. Я лежала на грязном асфальте, и тело было орудием, чтобы превратить неведение в знание.

Дядя начинал стареть. Его лицо стало немного дряблым, а в упрямой щетине, которую приходилось сбривать дважды в день, вдоль линии челюсти пробивалась седина.

– Что происходит? – допытывалась я.

– Тебя это не касается.

– Почему у тебя нет детей? Почему у тебя нет жены? Расскажи. Я не рассержусь. Мне надо знать.

– Шорисс, – сказал он. – Вставай. Поедем домой и обработаем плечо. Твоей маме придется вынимать кусочки гравия пинцетом.

Папа посигналил – дважды.

Роли пробормотал:

– Не надо так с ней, Джимбо, – а потом позвал: – Идем, Дана.

– Я Шорисс, – поправила я. – Дана – это моя подруга, которая заперлась в туалете и которую вы с папой пытаетесь бросить в этой глуши. Пожалуйста, дядя Роли. Просто скажи, что происходит.

Он встал, поднял меня на ноги и проговорил:

– Шорисс, мы все стольким пожертвовали ради тебя. Я думал, ты нам больше доверяешь. Можешь просто взять и уйти?

В его тоне слышалось столько терпения. Голос был абсолютно спокойным, словно он просил меня подать отвертку, но лицо выглядело напряженным и изборожденным морщинами, будто Роли вел переговоры для спасения заложника. Папа снова посигналил, и дядя ударил по багажнику кулаком. Потом повернулся ко мне, протянул руку, и показалось, что, по совести, надо бы пойти с ним в машину. Это правда. Роли никогда меня ни о чем не просил.

Я заглянула в его доброе, терпеливое лицо.

– Хорошо.

– Мы любим тебя, Шорисс. Все, что мы делаем, – ради тебя.

От Роли пахло потом и еще чем-то – потом я решила, что это был запах страха.

– Пожалуйста, не спорь, ладно?

Папа навалился на гудок.

– Роли, – крикнул он, – надо ехать!

– Тише, Джимбо! – откликнулся тот.

Потом открыл дверь и так предупредительно помог мне сесть, словно я самый щедрый клиент. Он закрыл дверь и на всякий случай проверил ее.

– Папа, – начала было я.

– Я не хочу говорить здесь, – отрезал он. – Поговорим, когда будем дома. Дай мне сосредоточиться на дороге.

Не успел он отъехать, как на парковку, резко развернувшись, въехала малолитражка «Форд Эскорт» с механической коробкой передач. Водитель поставил ее прямо на нашем пути. Оттуда выскочила женщина: темнокожая, мягкого черного цвета, как Сисели Тайсон, с длинными волосами, забранными под головную повязку со стразами.

– Твою мать, – ругнулся папа.

– Тише, – повторил Роли.

Женщина прошагала к папиному окну.

– Где она?

– Заперлась в туалете, – ответил Роли.

– Что вы с ней сделали?

– Ничего, – заверил дядя. – Она там уже сидела, когда мы приехали.

– Я говорила не с тобой, а с мистером Уизерспуном. Скажите мне, что вы не собирались вот так ее здесь бросить, – дама нагнулась, чтобы заглянуть в узкую щелку приспущенного папиного окна. – Вы собирались! Вы собирались оставить мою дочь одну неизвестно где!

Она сделала движение рукой, как будто хотела дать папе пощечину, но щель была слишком узкая.

– Спокойно, – выговорил отец. – Она сказала, что позвонила матери, и мы предположили, что вы уже в пути.

– Вы хоть проверили, в порядке ли она? – Женщина заглянула в окно. – И ты с ним заодно, Роли? Никогда бы не подумала, что ты на такое способен.

Наконец незнакомка посмотрела на заднее сиденье – на меня. Это была та женщина, которую я видела в парке рядом с Роли. Сейчас она выглядела по-другому: лицо было дикое и морщинистое. Но она улыбнулась. Это была холодная улыбка, более арестантская, чем у того заключенного на уборке мусора.

– Меня зовут Гвендолен, – представилась она. – Я мама Даны. Пожалуйста, расскажи, что случилось. Пожалуйста, расскажи, что вы сделали с моим ребенком.

– Я ничего не делала, – оправдывалась я.

– Почему на тебе ее топ?

– Она подарила.

– Гвен, хватит говорить с ней. Не впутывай в это мою дочь.

– А вот это забавно, – съязвила Гвендолен. – Вот это действительно забавно.

Папа нажал на гудок.

– Иди к своей дочери. И скажи Уилли-Мэй, чтобы отъехала и дала мне дорогу.