Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 34)
Я не просила остановиться, но и не пыталась привлечь к себе. Мне было просто любопытно, что произойдет. Джамаль был копией своего отца, только младше и худее. Я часто восхищалась его отцом, когда тот стоял в красивых одеждах на кафедре, простирая руки. Он читал проповедь голосом, похожим на гром, но пел нежным тенором, как у Эла Грина.
– Ты хорошая девушка, – сказал Джамаль таким тоном, каким успокаивают собаку, которая может укусить, а может и не укусить.
– Симпатичная? – спросила я.
Он кивнул.
– У тебя красивые губы.
Мне было немного страшно, но я знала, что у меня есть «подстраховка».
– Не трогай волосы, – предупредила я. – Не испорти прическу.
Он извинился. Даже два раза.
А после я стала другой, хотя внешне не изменилась.
Противозачаточные были нашей с мамой тайной. Папа не должен был ничего знать о таблетках в персиковой упаковке – над каждой было подписано, когда их принимать. Белые пилюли были безвкусные, но сильнодействующие, а семь зеленых сладких вызывали месячные. Это были женские дела. Кроме того, больше всего я нравилась папе, пока была его маленькой девочкой, его Звездочкой. Все отцы такие. Они хотят, чтобы ты была чистенькая, забавная и обожала папу. Когда он приходил с работы, я приносила ему джин-тоник, целовала в макушку и гладила усталые плечи.
С отцами просто. А вот с мужьями – нет. Брак – очень запутанная штука, а дети делают отношения еще сложнее. Они – дар Божий. Я была маминым маленьким чудом и родилась взамен того младенца, который умер, пришла в этот мир на четыре недели раньше срока, и мое появление на свет тоже было непростым. Меня чуть не потеряли. Больше недели я провела в инкубаторе-кювезе. Мама не могла полюбить меня всем сердцем, пока врачи не сказали, что я точно буду жить, но папа отдал мне всю поддержку с самого начала. Он сжимал кулаки и бормотал: «Давай же, чемпион. Давай».
Если бы мы были настоящими африканцами, он взял бы меня на руки и поднял бы к небу, как отец Кунты Кинте [17]. Вместо этого папа отвез меня в «Олан Миллз» на фотосессию и даже заплатил дополнительно за печать снимков на холсте с имитацией мазков кисти. Он пожертвовал большую сумму в пользу церкви и бросил курить. Конечно, эта дурная привычка взяла над ним верх уже через неделю, с процентами, но папа никогда не курил в детской. Стены в доме приходилось перекрашивать каждый год, чтобы спрятать желтизну, но в моей спальне они оставались того же розового, полного надежд цвета, даже через шесть лет после рождения. Отец любит меня. Когда я родилась, он сильно изменился. Это все говорят.
14
Серебряная девушка
Лето перед выпускным классом было тяжелым для нашей семьи. Кончина бабушки Банни едва не убила всех троих родителей. Не знаю, по кому горе ударило сильнее, потому что каждый разваливался на части по-своему. Для дяди Роли не было другого утешения, кроме слез. Сидим мы за ужином, он кладет в рот ложку картошки, и тут губы начинают дрожать, ему приходится извиняться и выходить из-за стола. Слезы лились у него из глаз, когда он вел машину, но, к счастью, пассажиры могли видеть только затылок. Папа стал пить и запустил себя. Горькое ощущение от прикосновения его небритой щеки, когда он целовал меня перед сном, всегда будет связано с чувством скорби. А перемену в маме трудно было обнаружить. Она все так же открывала салон в семь тридцать и стригла бабулек, которые вставали в пять утра, а закрывала в полдевятого вечера, обслужив офисных работниц. Все в ней было почти как прежде, но в манере появилось нечто, наводившее меня на мысль о старом спичечном коробке. Можно сколько угодно чиркать спичкой по его торцу, как и всегда, но искры высечь не получится.
Я была так же опустошена, как и остальные, но мне почти нечем было отвлечься от горя. Конечно, у меня был Джамаль, но всякий раз, когда мы встречались, он заставлял меня становиться рядом на колени и молить Иисуса о прощении. После смерти бабушки мне не хотелось просить Иисуса о чем-либо. Наверное, стоило бы музицировать на флейте (в этом была вся суть учебы в школе искусств), но я, прямо скажем, не была виртуозом, а разве может человека утешить занятие, которое не получается? Оставалось только ходить по магазинам.
Торговый центр «Гринбрайар» был лучшим местом для покупок. Это был центр не только для черных, в отличие от «Уэст-Энда», но одновременно не люксовым, как «Филипс Плаза». И при этом находился достаточно близко от дома, чтобы я могла отправиться туда, не планируя поездку заранее. Иногда я приходила в десять часов утра, прямо к открытию, и начинала систематически заходить во все магазины по очереди, даже в бюро аренды мебели. Я могла провести целый час в оптике «Перл Вижн», рассматривая себя в зеркало сквозь пустые оправы очков. Я готова была делать что угодно, лишь бы не оставаться наедине с мыслями о бабушке. За полтора года до этого ей ампутировали ногу. Накануне операции она позвонила маме за счет вызываемого абонента. Было за полночь. Я подняла трубку, как только телефон начал звонить – таков уж инстинкт подростка, – согласилась на оплату звонка и крикнула маме. Она сняла трубку параллельного телефона. После сна голос был сухой.
– Алло?
– Лаверн, – сказала бабушка, – это мисс Банни.
– Мисс Банни, – удивилась мама, – почему вы еще не спите? Где Джеймс и Роли?
– Они в дальней комнате. Спят.
– Что случилось? Если вам что-то нужно, разбудите их. Они затем и приехали, чтобы помогать.
– Лаверн, – произнесла мисс Банни, – послушай, детка. Я передумала. Я не хочу делать операцию. Не дай им отрезать мне ногу. Какой мужчина на меня посмотрит, если я даже стоять сама не смогу?
– Мисс Банни, – проговорила мама, – не тревожьтесь за это. Разбудите Роли. Вы на себя не похожи. Вам помогают вовремя принимать лекарства? – Потом одернула себя и крикнула не в трубку, а в воздух: – Шорисс Уизерспун. Скажи мне, что не подслушиваешь через параллельный телефон.
Пришлось аккуратно положить трубку на рычаг и притвориться спящей. Я лежала в постели и всю ночь не могла уснуть, вспоминая, как бабушка просила не отрезать ей ногу и все еще надеялась, что найдется человек, который сочтет ее красивой.
Последней остановкой в торговом центре была аптека. Мама всегда говорит, что красота бывает двух видов. Природная – то, что человеку досталось от мамы. Но не всем так везет. Поэтому для нас есть красота из баночек. Она пригождается людям со средней или неважной внешностью: с помощью косметологии можно привести себя в божеский вид. Иногда мама называет такое явление «красота на костылях».
В отделе косметики мне приглянулся карандаш для век. Меня заворожил цвет, и я вертела его в руке, пытаясь вспомнить, где же я видела этот оттенок зеленого. На карандаше золотыми буквами было вытиснено «Клад», однако это название мне ни о чем не говорило. Над стендом было прикреплено небольшое зеркальце, чтобы подносить товар к лицу и представлять, как будешь выглядеть, если подведешь этим цветом глаза.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: девушка в крошечном зеркале – это я. Мама, обессилевшая от горя и утомленная моими уговорами, сдалась и разрешила мне нарастить волосы. Именно этот термин можно было использовать при клиентках, слово «накладные» произносить было нельзя. Вариант «искусственные», хотя и звучал мягче, тоже был занесен в список запретных. Мама стежками прикрепила к моей голове сорок сантиметров синтетических волокон, черных и блестящих, как моторное масло. Я приложила карандаш для век сначала к щеке, потом поднесла к волосам. Наклонила голову вперед, чтобы волосы тоже свесились, а потом отбросила их назад. Я улыбнулась своему отражению и повторила движение. Волосы были великолепны.
Только я хотела еще раз тряхнуть ими, как вдруг услышала странный звук где-то за левым плечом. Я не поняла, что это. Может, приглушенный чих, или тонкий писк, или оханье. Я смутилась, что меня застукали, пока я рисовалась перед зеркалом в общественном месте. Обернувшись, я увидела серебряную девушку, которая бросила в сумку тюбик средства для удаления кутикулы.
Серебряными я называла красивых от природы девушек, которые к тому же наносили небольшой слой красоты из баночек. Такими их делала не внешность, а скорее сама их
Мне никогда особо не везло с ними. Они не проявляли ко мне открытой враждебности, не считая той, которая подстерегла меня в женском туалете в «Нэшнл Сикс» во время дневного сеанса фильма «Пурпурный дождь». В основном серебряные девушки были вежливы, особенно если их родители были знакомы с моими и тем более мамиными клиентками, но ни одна не сошлась со мной ближе, не рассказывала секреты. Например, Рут Николь Элизабет Грант.
Я каждые две недели мыла ей голову шампунем на протяжении почти трех лет, но не знала, что она встречается с Маркусом МакКриди, пока девушка не повесила его перстень на цепочку с шармами. И даже тогда пришлось спросить, чей он. Рут ответила походя, так что я поняла: это ни для кого не секрет.