Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 32)

Пока мама возилась с брошью, в зал вошел папа. Мама укололась булавкой, и на воротничке бабушки осталась едва заметная красная полоска.

– Н-н-не надо ее прикалывать, – сказал папа и сунул брошь в карман.

Я отвернулась и уставилась на электроплитку, на которой исходила паром расческа для выпрямления волос. Позади услышала шипение передвигающейся в фотоаппарате пленки: это дядя Роли нас сфотографировал. Пока я пыталась проморгаться от вспышки, он сделал еще три или четыре снимка.

– Не волнуйся, Роли, – сказала мама. – Мисс Банни теперь в лучшем виде. Это самое меньшее, что я могла сделать.

Тот признался:

– Я уже по ней скучаю.

– И я, – поддержала мама. – Когда у меня родился мертвый сын с пуповиной вокруг шеи, неподвижный, как мисс Банни сейчас на этом столе, она ухаживала за мной, обмывала, укладывала в постель, меняла простыни.

К моменту родов мама привыкла к статусу жены и к жизни с папой и Роли. В школу было возвращаться поздно, ей не разрешили. После того как они похоронили младенца на церковном кладбище, мама спросила мисс Банни:

– Вы отправите меня назад?

– Только если ты сама захочешь, – ответила бабушка Банни.

– Она поступила со мной по совести, по чести. Даже честнее, чем моя собственная мать.

– Я по ней скучаю, – снова и снова повторял дядя Роли.

Он отвернулся, не в силах смотреть на бабушку, лежащую на металлическом столе. Мама сняла расческу с электроплиты и положила ее на мокрое полотенце. Когда раздалось шипение, она повернулась к дяде, коснулась ладонями его спины и прижалась мокрым лицом к чистой рубашке.

Мы с папой стояли поодаль, исключенные из их объятий. Мисс Банни была нашей кровной родственницей, мы не были ее найденышами, но тоже любили.

– Ид-д-ди ко мне, – позвал папа, раскрывая руки навстречу.

Я утонула в его объятиях, в сильном запахе табака и, может быть, отчасти джина. Папа похлопал меня по спине, будто я младенец, у которого колики. Кажется, он поцеловал мои волосы. Кожей щеки я почувствовала в его нагрудном кармане бабушкину брошь. Я прижалась к ней еще сильнее, надеясь, что у меня на лице отпечатается узор инкрустированной камнями звезды.

13

Абсолютно безобидно

– Никогда не знаешь, – сказала мама, – чего ждать от людей.

– Точно, – поддакнула я.

Мне было лет девять, плюс-минус, но я уже знала, что не надо перебивать маму, когда ее несет. В особенности когда у нее низкий голос, каким обычно происходит общение с посетительницами салона красоты. Конечно, она не со всеми так разговаривала – с разными клиентками вела себя по-разному, точно так же, как одни платили за каждый щелчок ножниц, а другие получали выпрямление челки бесплатно. В тот день в машине мама говорила так, как общалась с давнишними клиентками, которым делала восковую эпиляцию верхней губы за счет заведения и которые называли меня мисс Леди, а маму – девочкой.

– Джордж Бернс изменял Грейси, – сказала мама. – Можешь в это поверить?

Я ни верила, ни не верила, потому что точно не знала, кто такой Джордж Бернс.

– Это который играл Бога в том фильме?

– Да, – ответила мама. – Он ведь не всегда был стариком. Во время женитьбы на Грейси он был молодой и красивый.

– А-а, – протянула я, – помню.

В этом был весь секрет. Если начать слишком много болтать и просить пояснений, мама вспомнит, что я ребенок, и перестанет говорить со мной откровенно.

Это было давно, в те времена, когда Джимми Картер выставил себя на посмешище, в интервью для «Плейбоя» сказав, что сердцем изменял жене, глядя на красивых женщин и позволяя себе недостойные мысли. Мама считала, что это трогательно: ведь президент так предан супруге, а вот папу озадачили шутки Джонни Карсона на эту тему по телевизору:

– Ведь он каждый вечер возвращался домой к Розалин, так? Я тебе говорю, этим белым делать нечего, они себе лишние проблемы выдумывают.

– Не знаю, – протянула мама. – Мне нравится, как он в конце говорил, что не надо друг друга осуждать.

Когда она это произнесла, папа придвинулся и коснулся щеки мамы стаканом с джин-тоником.

– Ты что, сделала нечто, за что боишься осуждения, девочка?

Она рассмеялась и оттолкнула стакан.

– Джеймс, ты просто сумасшедший.

– Я только начал, – сказал папа.

Может, из-за того, что я половину жизни провела в мамином салоне красоты, я довольно много знала о браке, хотя была очень мала. Однажды, когда воспитательница в саду выглядела расстроенной, я коснулась ее колена и сказала: «Брак – сложная штука». Возможно, это был тревожный звоночек.

Это была любимая фраза мамы. Она произносила ее как минимум раз в день, обращаясь к какой-нибудь женщине, с волос которой стекала пена от шампуня. Стоило сказать фразу другим тоном, и полностью менялся смысл, но слова всегда оставались одни и те же. В тот день, пока мы ехали на машине в магазин косметических товаров и разговаривали о Джордже и Грейси, она сказала «брак – сложная штука» не мимоходом, не так, будто говорила непонятными для меня словами. На этот раз она произнесла фразу, словно ей не хватало слов в родном языке и пришлось довольствоваться определением «сложная».

Я кивнула, наслаждаясь звучанием маминого голоса. Я словно была ее лучшей подругой. Возможно, так и было. Она уж точно была моей. Даже до того, как переходный возраст все изменил, я никогда особенно не общалась с девочками. Я много времени проводила со взрослыми женщинами, стала не по годам сведущей и говорила как взрослые, так что ровесницам не нравилось быть в моем обществе. Сколько бы я ни пыталась, не получалось ни с кем сдружиться. Но при этом я не была изгоем. Меня приглашали в гости с ночевкой – я соглашалась и шла с удовольствием, как и все, но не была ничьей лучшей подругой, а ведь только лучшие друзья по-настоящему считаются.

– Так о чем я? – уточнила мама.

– О Боге.

– Нет, не о Нем, – возразила мама. – Я говорила о том, как меня раздражает тратить драгоценную субботу, чтобы приехать сюда и вернуть сушилку. Когда я ее покупала, то спросила: «А она тихая?» Продавщица сказала: «Тихая, как дождик», а потом я включаю, и оказывается, что она ревет хуже газонокосилки, – мама понизила голос и подмигнула: – Одна из клиенток сказала, что эта сушилка гудит как дешевый вибратор.

Я кивнула, хотя и не понимала, о чем речь.

Мама поправила прическу – шиньон-хвост на самой макушке, как в сериале «Я мечтаю о Джинни», настолько высокий, что задевал потолок машины. Она коллекционировала шиньоны, парики и накладные волосы на заколках, как другие женщины фарфоровые фигурки от «Льядро», украшения «Сваровски» и сувенирные наперстки. У нее в спальне была целая выставка париков, надетых на пенопластовые головы, которые висели на стенах, словно охотничьи трофеи. Шиньоны и накладные волосы на заколках жили в ящике комода. Маме не нравилось, когда девочки наряжаются как взрослые женщины, поэтому она не позволяла мне их носить, разрешала только погладить жесткие кудри и положить на место в их гнездышки из надушенной папиросной бумаги.

Время от времени я все же спрашивала, можно ли мне использовать накладной хвост под названием «Встрепанный бурей», длинный и закрученный спиралью. Знакомые девочки накручивали на голову полотенца, изображая длинные ниспадающие волосы. Один мальчик, который ходил в ту же церковь, что и мы, пристроил на голову мокрую швабру: просто посмотреть, как бы он выглядел, если бы был белой девчонкой. Я не хотела пользоваться подручными средствами, ведь у мамы был целый ящик, набитый париками от «МакКой». Однако мне не разрешалось примерять их, даже если я обещала только приложить к голове, а не прикреплять. «Сначала надо научиться пользоваться тем, что дано природой, а уж потом начинать играть в маскарад».

Неужели мама думала, что за девять лет я не разобралась в собственной внешности? И сколько же тогда на это уйдет времени? Уже в детском саду до меня дошло, что я не красавица. Вот что хуже всего в детстве: при ребенке никто не стесняется дать это понять. Если пожарный объясняет, что при возгорании твоей одежды надо остановиться, лечь и начать кататься по земле, чтобы сбить пламя, он обязательно выберет самую красивую девочку, усадит к себе на колени и напялит на нее каску. К Рождеству десять самых красивых девочек поют в ангельском хоре. Непримечательные крутятся в танце леденцов. А некрасивые раздают программки. Я никогда не раздавала программки, но ни на минуту не надеялась, что меня возьмут в ангельский хор.

У меня и родители-то не сказать что красивые. Папа во всем средний: среднего роста, среднего возраста, среднего оттенка кожи, средней кучерявости. Очки толстые, как пуленепробиваемые окна в магазине спиртного. Слава богу, плохое зрение мне не передалось. Хватает мороки от того, что мне достались волосы: тонкие, как пряденый хлопок. Даже мягкая расческа из натуральной щетины выдергивает их клоками. Маму (когда она не прикрепляет накладные локоны) сложно отличить от любой другой: такая же среднестатистическая, как и папа, только полноватая. Если бы вы встретили их на улице (конечно, если бы вообще их заметили), то подумали бы, что у этой пары родятся дети-невидимки.

– Ну так вот, как я говорила, оказывается, Джордж Бернс изменял Грейси, – мама хихикнула и свободной рукой поправила шиньон «Я мечтаю о Джинни». – Он женился на Грейси, когда тебя еще на свете не было, и любил ее без памяти. До безумия. Такая любовь в жизни большинства людей не случается. Настоящая лю-бовь.