Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 23)

– Неужели она не хочет узнать, от кого у тебя дочь?

Роли попросил:

– Дана, говори потише. Мисс Банни больна. Ей не нужно слышать эти ссоры. Ей и так плохо. Дай ей умереть спокойно.

– Роли! – воскликнула я, движением плеча стряхивая его ладонь. Он убрал руку, и на мгновение я пожалела, что его обидела. – Я ни с кем не ссорюсь. Просто пытаюсь понять, что Джеймс говорил мисс Банни. Я хочу знать, что он рассказывал о маме.

Джеймс заявил:

– Я говорил о тебе. Ты ее внучка, и я хотел, чтобы она посмотрела на тебя перед смертью.

– Но как же мама? – не сдавалась я. – Она так же важна, как и я.

Казалось, Роли сейчас заплачет:

– Пожалуйста, хватит спорить. Пойдемте в дом.

– Ты же не наврал, что моя мама шлюха? – спросила я.

– Нет, – сказал Роли. – Джеймс никогда не сказал бы такое. Ответь ей, Джимми. Как есть.

– Я сказал, что твоя мама умерла, – признался он наконец. – И что тебя воспитала другая бабушка.

– Ты хотя бы сказал, что любил ее? Что это была не просто интрижка?

Джеймс кивнул.

– Я сказал, что люблю тебя, Дана. Она знает, что если я люблю тебя, то твоя мама точно особенная.

Я покачала головой. Так не пойдет.

– Дана, – попросил Роли, – не трать впустую время мисс Банни. Его и так осталось очень мало.

Отец взял меня за руку и провел в спальню, которая была отделена от гостиной только занавеской. Хотя мне и говорили, что мисс Банни тяжело больна, я все равно представляла ее пухлой и пахнущей лимоном, как учительница второклашек. Я не могла вообразить, как на самом деле выглядит умирающий человек. Людей с серьезными болезнями я видела только по телевизору, в сериалах про врачей, например «Охотник Джон». Экранные пациентки были наряжены в тщательно выглаженные хлопковые рубашки, и губы у них были накрашены. Когда они все-таки уходили из жизни, им хватало такта закрыть глаза.

Мисс Банни было шестьдесят пять лет. В то время ее возраст мне казался глубокой старостью, но сейчас моей маме почти пятьдесят, и я понимаю, насколько рано бабушку подкосили годы тяжелого труда, пища с высоким содержанием крахмала и генетическая предрасположенность к раку. Она казалась древней старухой. Таких старых людей я не видела ни по телевизору, ни в жизни. Кожа была толстая и вся в мелких ямках, как апельсиновая кожура, а глаза мутные. Печальнее всего было видеть ее волосы. Кто-то (видимо, Лаверн) накрутил их на дюжину бигуди, словно мисс Банни собиралась на вечеринку.

– Мама, – позвал Джеймс, сжимая мою ладонь, – это моя дочь, Дана Ленн.

– Подойди поближе, – попросила мисс Банни сильным и низким, почти мужским голосом. – Подойди, детка. – А Джеймсу сказала: – Вы с Роли посидите в «Бургер-Мотеле» или еще где-нибудь. Давайте. Не беспокойся. Я не отправлюсь на тот свет до вашего прихода.

И засмеялась. Но никто ее не поддержал.

– Серьезно. Вам двоим здесь делать нечего. Ты хотел, чтобы я познакомилась со своей внучкой. Разве я смогу узнать ее поближе, если вы будете дышать мне в затылок?

Между бледных занавесок, которые служили дверью в спальню мисс Банни, показалась голова Роли.

– Джимми?

Я отчетливо представила их мальчишками. Роли ожидал указаний от Джеймса, не от мисс Банни. Тот заглянул в лицо матери:

– О ч-ч-чем т-т-ты собираешься с ней говорить? Неужели нам н-н-нельзя побыть с тобой всем вместе?

Он подошел к окну и покрутил трость от жалюзи, чтобы впустить в комнату больше света.

– Джеймс, я хочу поговорить с ней по-женски. А теперь кыш, мальчик.

Джеймс попятился к занавешенному выходу, словно не хотел поворачиваться к нам спиной. Он столкнулся с Роли, и мисс Банни снова засмеялась. Смех оказался достаточно вялый: она была слишком слаба, и все же я видела, что ей такая ситуация кажется забавной. Она продолжала хрипло посмеиваться, когда Джеймс и Роли сели в «Линкольн» и уехали.

В доме сразу стало пусто, образовалась такая тишина, к какой я совсем не привыкла. Мисс Банни опустилась на подушку в наволочке с рюшами. Какое-то время она просто лежала и дышала, и я ее не тревожила.

– Мне отрезали левую ногу, – призналась она.

– Понятно, мэм, – сказала я.

– Врачи говорили, что ампутация ноги меня спасет. Она была не особенно красивая, но это была моя нога. Я и подумать не могла, что буду лежать в гробу не в полном комплекте. Жизнь полна неожиданностей.

Я ничего не ответила. Я знала, что явилась для мисс Банни сюрпризом, но меня саму ничто не могло удивить.

– Если бы я могла встать с постели, я бы тебя обняла, – сказала она. – В моем доме для всех находилось место. Твой папа это знает. Я взяла к себе Роли, а потом и Лаверн. Никому не отказывала в приюте, никого не гнала, – она замолчала и снова какое-то время восстанавливала дыхание. – Я люблю тебя, – сказала бабушка точно так же, как сказала Роли много лет назад.

Я знала, что ее слова должны были согреть меня, дать ощущение, что мне здесь рады, но я ничего подобного не почувствовала. Вместо этого размышляла, видит ли она во мне то же, что и в Роли: несчастного, нелюбимого, описанного внебрачного ребенка.

– Не смотрите на меня так, будто я сирота. Моя мама жива, – в сердцах протараторила я. – Она медсестра и заботится обо мне. Я писала экзамен по углубленному курсу биологии, и тут Роли меня выдернул и привез сюда. Этот экзамен стоил пятьдесят долларов, и мама за него заплатила.

– Думаю, она и о моем Джеймсе умеет заботиться, – вздохнула мисс Банни.

– Так и есть, – подтвердила я. – Ее зовут Гвендолен Ярборо.

– А тебя?

– Дана, – ответила я.

– Это я знаю. А какое у тебя полное имя?

– Дана Ленн Ярборо.

Мисс Банни приложила ладонь ко лбу.

– Джеймс поставил подпись на твоем свидетельстве о рождении?

– Нет, мэм, – ответила я. – Его подписал Роли.

Она покачала головой.

– Ох уж эти мальчишки. Они братья, что бы кто ни говорил. Если во что-то ввязываются, то всегда вместе. Ты единственный ребенок, детка?

Я ответила мисс Банни с расстановкой:

– Как я могу быть единственным ребенком?

Лицо ее переменилось, и она коснулась пустоты, где раньше была нога.

– Я не хотела тебя обидеть. О боже. Да, тяжко. Ты видела Шорисс?

Я пожала плечами.

– Мы не знакомы.

– Она хорошая девочка, – сказала мисс Банни. – Я очень ею горжусь. Это ее убьет. И маму тоже. Лаверн родом из этого городка. Ей тяжело пришлось в юности, и она оправится. Но Шорисс родилась и выросла в Атланте. Она никогда не переживала настоящего горя. Это разобьет ей сердце.

– Не я в этом виновата, – сказала я.

Мисс Банни снова похлопала по пустому месту на постели.

– Садись.

Я села, куда она показала, и пластиковое покрытие матраса заскрипело. Я не смотрела бабушке в глаза, уперлась взглядом в прозрачные занавески в дверном проеме. Она положила ладонь мне на спину.

– Ты напоминаешь мне Лаверн. Когда я ее впервые увидела, она была примерно в твоем возрасте, злилась на весь мир, и у нее на то были веские причины. У нее были претензии к матери. У тебя к Джеймсу, и ты имеешь на это полное право. Я ничего не пытаюсь у тебя отобрать. У тебя есть прочная броня. А вот у Шорисс такой нет.

– Мне ее не жаль.

Мисс Банни вздохнула:

– Дана, я жалею, что Джеймс не рассказал о тебе раньше и не привез сегодня твою маму.

– Она всегда хотела с вами познакомиться, – призналась я.