Тая Наварская – Бывшая жена. Я восстану из пепла (страница 14)

— Я… Мы… Мы с папой просто поссорились, Лень, — решаю, что в данной ситуации честность — лучшая тактика. — Так иногда бывает.

— Он обидел тебя? — в детских глазах отражается тревога.

Покусываю губы. Его расспросы нагрянули слишком внезапно. Я просто не успела к ним подготовиться.

— Ну… Знаешь… Мы по-разному смотрим на некоторые вещи и повздорили из-за этого, — как можно осторожней поясняю я. — Думаю, со временем нам удастся прийти к единому мнению.

— И все снова станет хорошо?

— Да, — киваю, снова улыбаясь. — Разумеется, все будет хорошо. А как же иначе?

Несколько бесконечно долгих мгновений Леня испытующе смотрит мне в глаза. А затем расслабляется и облегченно выдыхает:

— Я так и думал. Ведь теперь ты снова с нами, мам. А значит, черная полоса закончилась.

Глава 21

Ночь проходит как в тумане. Сначала я мучаюсь дурными снами, потом — бессонницей. В итоге поднимаюсь с постели и медленно бреду в детскую, где забираю у няни дочь и, напевая под нос какую-то незамысловатую песенку, кормлю ее смесью из бутылочки.

Миша в спальню так и не пришел. Я даже не знаю, где он провел ночь: дома или уехал к своей любимой женщине. Хотя, по большому счету, без разницы. Сейчас у меня есть масса куда более важных дел, на которых стоит сосредоточить внимание.

К десяти утра ко мне приходит реабилитолог. Череда мучительных упражнений, мышечной боли и адского сопротивления. Потом нехитрый обед и занятие с логопедом. Затем прогулка на свежем воздухе в компании дочери и няни Инги. Ужин. Разговор с родителями и полный отчет о проведенном дне. Все же мама по-прежнему очень волнуется.

В седьмом часу домой приходит Миша. Одет по-деловому: пиджак, брюки, светлая рубашка без галстука. Положив на этажерку дипломат, он хмуро здоровается с хлопочущей у плиты домработницей и няней, а затем приближается ко мне:

— Можно тебя на пару слов?

Киваю. Выяснять отношения при посторонних совершенно не хочется. Да и к тому же за минувший день я успела обдумать случившееся.

Заходим в спальню, в которой муж сегодня не ночевал. Я подхожу к окну и опираюсь бедром на подоконник для равновесия. Миша застывает посреди комнаты со скрещенными на груди руками и хмурым взглядом.

— Надеюсь, ты успокоилась? — начинает он. — И больше не будешь рубить с плеча?

Его вопрос звучит как провокация. Как намеренное обесценивание чувств, которые я испытала накануне. Но я больше не хочу ссориться. Не хочу спорить о том, кто прав, а кто виноват. Что толку? Все равно разбитого уже не склеить. Сейчас нам надо подумать над тем, как быть дальше.

— Я не буду мириться с твоей двойной жизнью, — чеканю тихо, но твердо. — Если ты об этом меня спрашиваешь.

— Опять двадцать пять, — муж утомленно закатывает глаза. — Аделин, очнись! По-твоему, у тебя есть выбор?

— А ты считаешь, что нет? — мои глаза сужаются.

— И что же ты будешь делать? — он фыркает. — Разведешься со мной, а потом до конца дней будешь куковать в одиночестве? Этого ты хочешь, Адель? Я понимаю, что предложенный мной формат отношений не совпадает с твоей идеальной картинкой мира, но пора бы уже снять розовые очки, дорогая! Мир несовершенен, и мы — тоже!

— Ты не понимаешь, что предлагаешь, — на секунду прикрыв веки, я качаю головой.

— Напротив! Я прекрасно осознаю сложившуюся ситуацию! И, в отличие от тебя, смотрю на нее трезво! Так или иначе каждый из нас окажется в плюсе: ты получишь мои заботу и внимание, сохранишь прежний социальный статус. А, в свою очередь, получу долю свободы. И возможность не скрывать свои отношения с Катей, как нашкодивший щенок. Разве это не справедливо?

Я горько усмехаюсь. Кажется, за последнее время у моего мужа в корне трансформировались понятия о справедливости. О чем он, черт возьми, говорит? Какими доводами руководствуется? Это же абсурд! Извращение в чистом виде! Да ни одна нормальная женщина на это не согласится!

— А как же Катя? — я решаю зайти с другой стороны. — Разве ее не смутит статус вечной любовницы?

Раз Миша абсолютно не думает о моих чувствах, так, может, хотя бы о чувствах «любимой женщины» позаботится?

— С Катей я сам разберусь, — муж недовольно дергает подбородком. — О ней можешь не переживать.

— Я переживаю не о ней, а о себе. Мне не нужны компромиссы, Миш. Не нужны эти унизительные полумеры. Я либо замужем за человеком, который любит и принимает меня такой, какая есть, либо я подаю на развод. Третьего не дано.

— Опять твои ультиматумы? — гневно рычит он, взирая на меня со смесью раздражения и ненависти. — Как же я устал от твоего невыносимого характера! Господи, да я по горло им сыт!

Я молчу, ощущая, как в носоглотке зарождается мучительный зуд. А я ведь обещала себе не плакать. Обещала, что слезинки не пророню! Но боже… Как же ранит его жестокость. Как же уязвляет этот холодный пренебрежительный тон…

Интересно, в какой момент Миша меня разлюбил? Когда встретил эту молоденькую Катю? Или до этого? И почему я не почувствовала перемен в собственном муже? Почему не поняла, что он больше не тот, кем был прежде?

Любовь умирает, и это прискорбно. Почти так же прискорбно, как смерть близкого человека. Долгие годы Миша был моей отдушиной. Моей опорой. Моей стеной. Так как же вышло, что именно он первым воткнул нож мне в спину, когда моя жизнь пошла под откос?..

— Ты можешь сокрушаться сколько угодно, — сжав волю в кулак, говорю я. — Можешь сетовать не несправедливость, ругать мою бескомпромиссность, но, как я уже сказала, быть второй я не собираюсь. Я могу быть только единственной, Миш. А раз ты мне этого дать не можешь, то нам придется развестись.

Мне стоит огромных усилий произнести свою речь без запинок. Твердо глядя мужу в глаза. Но я делаю это. Справляюсь. Мой голос звучит твердо, а глаза сухи. Даже несмотря на то, что за ребрами завывает сокрушительная буря.

Несколько бесконечно долгих мгновений муж бодает меня взглядом. Будто стремясь испытать мою решительность на прочность. Но я не сдаюсь. Не тушуюсь. Смотрю прямо и по возможности уверенно.

И тогда он отступает. Скрежещет зубами, выдавая высшую степень своего недовольства, и угрюмо роняет:

— Ну что ж, Аделина. Хочешь развода? Ты его получишь. Но только учти, что дороги назад не будет. Попросишься — не приму. Если ты действительно решишься на этот шаг, то между нами все будет кончено. Навсегда.

Глава 22

— То есть как «развод»? — растерянно повторяет мама, хлопая широко распахнутыми глазами.

На ее лице — неверие и шок. Кажется, услышанное до сих пор не укладывается у нее в голове.

— Вот так, — отзываюсь со вздохом. — Рано или поздно у всего истекает срок годности.

Родительница туго сглатывает и беспомощно косится на отца, который все это время хранил молчание. Только стиснутые челюсти и побелевшие скулы выдают обуявшие его эмоции.

Я знала, что разговор с родителями будет сложным. Готовилась к нему, подбирала правильные слова, но в ответственный момент смешалась и все забыла. Рассказ вышел путаным и рваным. С непонятными временными скачками и запинками.

Теперь родители пребывают в ужасе, а я ощущаю себя виноватой. За то, что не смогла сохранить семью и не сберегла их чувств. За то, что заболела и три долгих месяца провалялась в коме. За то, что за это время мой муж, в котором я раньше души не чаяла, завел роман на стороне.

Конечно, умом я понимаю, что в случившемся нет моей вины. Во многом я лишь жертва обстоятельств. Суровых и беспощадных. Но, несмотря на очевидные доводы рассудка, в душе все равно копошится сомнение: а вдруг я и впрямь ошиблась? Где-то оступилась? Что-то недопоняла? Вдруг Миша ушел к другой не из-за собственной распущенности и беспринципности, а из-за того, что я сделала что-то не так? Вдруг причина его неверности заключается во мне?

Он не раз упрекал меня в упрямстве. В отсутствии гибкости. В нежелании идти на компромисс. Я отмахивалась от его слов, а теперь думаю: что, если я действительно была не права?

Вот только понять бы, в чем…

В детстве мама часто говорила, что у меня обостренное чувство справедливости. И что во взрослой жизни мне будет с этим непросто. Но я никогда всерьез не задумывалась об ее словах. Не считала свой характер помехой.

Однако теперь в голове нет-нет да вспыхивают всякие неоднозначные мысли. А, может, предложение Миши не было таким уж абсурдным? Может, стоило согласиться на него? В чем-то он прав: шансы на полное восстановление невелики, а впереди долгий тяжелый путь, на котором мне бы не помешала его поддержка…

Но стоит мне представить сцену, как муж уходит из дома, едет к этой своей Кате, а потом занимается с ней страстным порочным сексом, как сердце разрывается на части, а взор застилается мутной алой пеленой.

Я не сумею. Не справлюсь. Не выдержу. Не смогу делить любимого мужчину с другой. Какие бы вторичные выгоды мне от этого ни светили…

Нет, все же в некоторых жизненных вопросах гибкость — это слабость. А компромисс — ни что иное как акт унижения личности. Я знаю, что отныне жена из меня так себя. А любовница и того хуже. Но до болезни я делала все, чтобы Мише было со мной хорошо. Я поддерживала его интересы и увлечения, с теплотой относилась к его друзьям, восхищалась его карьерными достижениями.

И, возможно, ему было мало, но я точно знаю, что делала это от души. Я была верна ему. Я любила его. Я подарила ему двух замечательных детей. А взамен он предложил мне позорную роль «нелюбимой жены».