Тая Белярина – Княжна Ольбора (страница 3)

– Пусть их ловят на дороге; я же скажу – кто взял бересту, тот получит ответ в стали. Я шил лук и стрелы, и нет мне славы лучше, как рубить измену.

Слова его были резки; в них билась юная горячка, что годится в битве, но не во взвешенном суде. Ольбора посмотрела на него ровно; в взгляде её не было злобы, но было удержание:

– Суд не меч, – молвила она тихо. – Нам важна правда, не месть.

Жданко насмешливо рассмеялся, но не воскликнул; в том смехе слышалось не презрение к ней, а удивленье: княжна говорит как воин, что ли? Твердило же, ремесленник наш, подошёл с держанием иных годов: руки его были влекомы работой; на поясе висел молот и пила, и в складках плаща – обрывки шкур и мотки ниток. Лицо у него было смиренно, но глаза бодры.

– Что нам мниться, – молвил Твердило ровно. – Следы не любят громыху, а правду любят терпение. Рука мастера видит узел, что и волхв показал: рез изнутри – ремесленник может узнать. Не спеши к мечу, Жданко; прежде смотри и щупни.

Жданко сердито усмехнулся: мол, ремесленник советует не рубить. Между ними взникла лёгкая искра – не вражда, но столкновение укладов: честь и меч против точности ремесла.

Хмур же стоял в тени ворот, как бы вне света: бродник с Мутных Погостов, лицо его было сшито временем, глаза остры, как тонкая корка льда. Он молчал, и в молчании том была сила: он оглядывал дорогу, землю, рубцы на камне и трещины в ветвях. Никакого слова он не говорил, но взгляд его говорил: путь знаем не по крикам, а по следам.

Князь дал последние наставления: не судить без знака, не показывать слабости вражьим очам, хранить бережно уйму свидетелей. Он сказал ещё одно, что было важно для Ольборы: да упомянет она присягу ремесленников и жриц, да будет мирный суд, ибо народ устал от кровопролития. И повелел он Серёжу, надзирателю, идти с ними, дабы порядок не слепился в гневе.

Когда отряд вышел из ворот, город вздохнул, и двери за ними сомкнулись с тяжким гулом. Мы шли быстро сначала, по дороге, что вела к Криволесью; снег ещё держался в лощинах, а воздух был твёрд, как металл. Жданко напирал в корчах, подхвачивал слова и тянул разговор, как возница верёвку; Твердило шёл спокойно, то и дело поглядывая под копыта лошадей; Хмур шагал тихо, глядя на землю.

Путь был недалёк от детинца, когда мы нашли первый неприятный след. На обочине лежала разбитая телега, ось её поломана, колёса разбросаны; в крови были пятна – не свежие, но не старые; кто-то вытащил грузы. На покорёженном брусе был вырезан знак: похоже на метку хомогорцев – два пересекающихся рога, но исполнение иное: линия одна была не ровной, а с маленькою точкою в витке. Жданко скрючился и узнал в том знак врага.

– Хомогоры, – молвил он. – Ни дать ни взять.

Твердило вгляделся и покачал головой:

– Не совсем, – рече он. – Рука точна, но не ихняя. Смотри: точка в петле – это как подпись ремесленника; чужак ставит метку ровно, а здесь добавили знак, что мастером сделан.

Хмур присел, провёл пальцем по следу, и сказал тихо, будто не желая, чтобы ветер утащил слово:

– Кто доделал метку, тот знал, чему она служит. Не чужой печёт слою – ближний нашёл путь.

Мы молчали. В тишине слышался только скрежет колёс и где-то вдали – лай собак, что скорее тревожил, нежели успокаивал. Я вынул перо и записал примету: сломанная телега, точка в витке знака, следы рук, мастером сделанные. Всё это укладывало новую мысль: похититель не был простым мародёром; он знал знаки и умел подделывать их так, чтобы обвинить чужого.

Ольбора сжала губы; в взгляде её смешались гнев и расчёт. Она рече тихо, и голос её достиг каждого:

– Нам важно не догнать врага, а понять, кто подделал метку и зачем. Если это сделано, чтобы нас подставить, то след ведёт не к Каменным Холмам, а к дому нашему.

Жданко не захотел сразу уступить:

– А якщо нам идти за ними в глаза? – взывал он. – Дадим им знать цену. Меч утолит правду лучше любой книги.

– И потеряем след, – молвил Твердило, – ибо жизнь другая: кто громко подастся, тот и потеряет следы. Лучше вести тихо, осматривать, искать листки и черточки – по ним найдём руку.

Хмур поднялся и указал на землю у колёс; там лежал небольшой клочок бересты, смятый и потёканный грязью. Ольбора подошла, погладила пальцем края: на бересте виднелась тонкая черта – часть знака Завета, но не весь Ключ. Это был не тот Ключ-береста, что хранился в подвале, но полоска его берестяная, отрезанная, словно вырвана из целого.

Волхвове слова о резе изнутри пришли к ней в память вновь: перерезание нити изнутри – знак того, кто держал бересту в руке. Ольбора прижала клочок к сердцу и молвила тихо:

– Сей знак не полон; но он есть след. Кто бы ни делал сие, он знал узел родовой или хотел, чтобы мы так думали.

И прежде чем мы успели решить, куда повернуть, с юга донёсся глухой звук – горн, одинокий и затем другой за ним. Голоса поднялись вдалеке, как бы поднимали рать. И в тот миг, держа в руке клочок бересты, Ольбора увидела, что дело ныне не только о правде, но и о войне: на краю пути слышны были горны с юга.

Глава 4

В тот день, когда солнце спускалось к хребту и бросал его свет по крышам погоста как светильник по вёдрам, отряд наш пристал у перекрёстка, где сходились торги и пути. Погост сей был место старое и многословное: там менявшиеся купцы держали ладьи и тележные поклажи, там дети гоняли собак, там пахло котлами и смолой, и в воздухе висела торговая крикливость, томимая страхом. Я стоял при возах, перо в складке книгы, и записывал то, что видел; ибо дело летописца – не выдать толкование, а зафиксовать следы, да кто потом судит, тот сам взвесит меру слов моих. В лѣто то дни были тяжки и шумны; горн с юга ещё гремел в горле дороги, и люди шептали, как бы считывая знак беды в каждом ударе металла о металл.

Погостовой староста – муж седой, с морщинами, как следы борозд на поле – встретил нас у скамеек. Он прихрамывал, держа в руке трость, подпирая её ладонью, будто берёг голос. Я записал имя его, по старому обычаю, – звали его Саврас – ибо имена в книгах даются весом и вкусом: кто зовётся Саврас, тот, как правило, помнит и стражу, и цену хлеба.

– Что нова? – рече он, – и чаю ли вы за миром к нам пришли или за судом?

Ольбора сняла плащ, и ветер играл с краем её ткани; лицо её было ровно, но глаза горели рассудком. Она молвила спокойно, как положено княжне, что не ищет славы, а ищет след.

– Мы ищем путь и свидетелей: говорят, что по дороге шла телега, – рече она. – И кто видел в белой рубахе человека, да скажет, а кто что держал в телеге, да назовёт. Всё, что скажете, будет записано и будет свидетельством.

Торговцы и седельщики, стоявшие поблизу, понизили голоса. Один, молодой торговец по имени Ворон, с лицом смуглым от соли и солнца, отвечал сначала косно и отстранённо: – Был тут путь, да мечтал он уйти: видел я телегу с крытою поклажею. Человек в белой рубахе сидел, и плат его был чист, не как у купцов простых; он говорил мало. Телега шла к югу, а не к северу.

Другой, женщина, что продавала полотна – зовом её Марея, – приподняла клок платка и молвила так, что уши наши притихли:

– Проходил у нас человек, не местный; он купил свечи, да дешёвые, и дал за них серебро в охапку. Кавалок бересты, – громко не называла она слова, но я видел, как губы её шевельнулись. – Он спросил про дорогу на Каменные Холмы, да, но путь его свёлся не туда: он искал юг, и на нем был знак – на телеге – что я видела едва.

Ольбора слушала и не спешила обличать. Волхв Стожар стоял в тени, и глаза его, хоть и слабые, ловили малое; он взял слово мало, но то слово весило.

– Кто помнит знак тот, – молвил он, – посмотрит и скажет: если метка та дополнена точкою, то рука мастера была; если же метка ровна, то чужеземец. Нам важно понять, не кто зовёт нас вперёд мечом, но кто крутит нитку правды к дому.

Я выписал слова его, ибо в них был план. Торговцы, боясь сказать всё, склоняли головы и рассказывали по частям, как будто выдавливали молоко из тёмного пузыря: белая рубаха, крытая телега, поклажа, что несли в ней сосуды и ряд вещей, и человек, что платил внимательно.

Когда рассказали о белой рубахе, Твердило, ремесленник наш, снял с пояса молот и потёр ладони; он смотрел на следы на земле так же, как смотрят старые сапожники на подошву новой башмаки: ищут причину трещины.

– Часто ли здесь бывают чужие с белыми рубахами? – спросила Ольбора.

– Нечасто, – рече Марея. – Белые рубахи носят люди чинные или клирики. Но видел я знаки иные: возились с берестою, – сходит он в голосе её, – и кто-то кинул клочок на землю; я подняла его – он маленький, и на нём было начертано чутье, как бы подпись.

Клочок сей принесли нам. На нем была тонкая черта – часть родового знака, но не тот ключ, что хранилися в Святилище: это была часть, будто вырвана из большого куска. Волхв взял лупу и рассмотрел. Его ладони тряслись чуть; он не радовался тому, что узнал.

– Рез изнутри, – молвил он тихо. – То знак, что держал тот, кто знал узел. Но что сие за подпись? – он показал прикосновением на косяк. – Это ремесленническая дробь, не чужая воля.

Хмур тем временем ушёл в сторону, как обычно делал: его шаги были тихи, и взгляд его – остер. Он ушёл, будто проверять землю; возврат его обычно нес в себе ответы, которые слова не дают. Нельзя было держать его на виду: его дар быть вне света годился нам.