Тая Белярина – Княжна Ольбора (страница 2)

Ольбора стояла у постамента: лицо её было ровно, но в губах лежала та понятная твердость, что бывает у тех, кто держит в руках не меч, а слово. Волхв шагал медленно и говорил мало; глаза его, почти лишённые света, будто смотрели не на вещи, но через них – на порядок и форму. Он взял в руки книксен (бумагу для записи), поводил пальцем по краю постамента и молвил тихо:

– Смотри, княжно. Знак и слово держатся на деталях; повторам их внимают дети, а хитрости их видит старец. Правда ритуала – не в громких словах, а в том, как ткань узла ведёт себя при прикосновении.

Он вынул из складок робы приношение – лоскут бересты с незаметной меткою; это была не та береста, что утащена, а объяснительная – образец узла и нити. Волхв приложил бересту к свету; нить тускло мерцала, и он начал разбирать узел.

– Подлинный узел, – рече он, – делается так, чтобы лицевая петля смотрела ко всем. Рука, что даёт присягу, кидает нитку наружу; а рука, что прячет, обращает узел внутрь. Посмотри: тут – оборот ко всем; а тут – оборот внутрь. Заметь разницу в натяжении: подлинный узел плотен, нить врезается в кору и светит старою смолой; фальшь же скользит, нитка не обтачена временем. И рез, и стёртость – другая.

Ольбора наклонилась. Она прикасалась к лоскуту не спеша; пальцы её были твёрды, но внимательны. Волхв взял лупу – не ту, что годится для слов, но ту, что годится для знаков, и показал мелкие отметины на нити.

– Видишь едва-едва? – молвил он. – Это не нож – это игла; рез её ходит изнутри. А щербина на краю – не от замка, но от костяшки кольца. Кольцо то было у руки, что удерживала бересту внутри. Понямишь ли сие?

Ольбора кивнула. Она слышала, что сказал Волхв в ту ночь при хранилище; теперь же слова его приобрели плоть. Волхв дал ей лупу и добавил, не делая драматичности, но настойчиво:

– Не ищи сразу чужое; начни с ближнего круга. Техника подделки проста для ремесленника, сложна для чужеземца. Ищи отпечатки, пятна от масла ладоней, следы от воска – они не ложатся одинаково. Кто много бывал у сундуков, тот знает, где прятается тайна.

Он поднял ладонь и указал на полку, где до того внимания не удостоил никто: в тёмном углу, у самой плиты, на нижнем брусе лежала тонкая щепка, почти незаметная в пыли. Щепка эта была зажата под брусом; видно было, что её вбивали и не вынимали уже много лет.

– Это – дело рук ремесла, – вещал он. – Та щепка не от ветру; её воткнули, чтоб брус не скрипел при отворе крышки. Кто мастерит сундуки, тот ставит такое ради уюта; но кто оставляет щепку на месте – тот и бывает у сундука чаще прочих. Запомни деталь: щепка и след от кольца – связаться могут.

Я дернул перо так, что едва не переломал его. На сердце у меня стало тяжко: Волхв показывал то, что прежде прошло мимо глаз многих. Жрицы переглянулись; одна из них, старшая, коснулась подола и молвила, будто в оправдание собственных воспоминаний:

– Твердило приходил часто, – рече она. – Шлифовал скобу, подкладывал новые дощечки, просил, чтоб сундуки не скрипели при ночи. Он умен; делал всё тихо.

Вторая жрица добавила, тихо и ровно.

– И просил, чтобы ему давали ключи на час. Говорил, что надо проверить петли от сырости. Никто не думал зла; он был мастером.

Имя всплыло в воздухе просто, как название руки ремесленника. Твердило – благоразумный человек с крепкими ладонями; он часто возился у сундуков, чиня замки и подкрепляя дощечки. Имя его было знакомо – его и я видел на рынке, когда мясник хвалил новый сундук; и в голове моей сложилась мысль, что ремесленник ближе к тайнам, чем чужеземец на дороге.

Ольбора взглянула на Волхва; взгляд её не был обвинением, он был расчётом. Она молчала, считала в уме: узел, щепка, кольцо – логика следа. Волхв не говорил больше, он дал ей пространство действовать.

– Будет так, – рекла княжна коротко. – Составлю список тех, кто имел доступ к хранилищу. Пусть явится каждый, и пусть подпишет своё имя под присягой. Вызывная опись пойдёт в канцелярию; да будет она известна всем старейшинам.

Я взял перо и раскрыл челобитную книгу; Ольбора назвала имена, и я вписывал одно за другим: старшая жрица, вторая жрица, ключник Мико, дьячок Семён, Твердило ремесленник, слуга Ивашко, да и ещё ряд лиц, что по делу подносили сосуды и помогали у свечей. На бумаге имена казались сухими, но каждое имя носило с собой тяжесть возможной вины.

Ольбора распорядилась, чтобы опись та немедленно ушла в княжескую канцелярию; к посыла содержимого приложил я перо своё и печать, и отослал гонца с приказом, чтоб список был объявлен и вызваны те, кто именуется в нём.

Перед тем как уйти, Ольбора обратилась к жрицам.

– Кто ещё бывал у сундуков часто? – рече она.

Старшая жрица опустила очи, как будто считала людей по внутренней книге памяти.

– Был и мастер ключа, – молвила она. – Мико. Но Твердило – чаще. Часто приходил он по ночам, ибо говорил, что дерево скрипит от росы. Никто не думал, что это могло быть коварством.

Ольбора кивнула, и в её ответе не было ни суда, ни милости – была воля. Она знала цену слов: призывать ремесленника значит призвать мужчину, что жив на ладах рук своих; и признать его в подозрении – значит потревожить лад семейный. Она вздохнула, и тот вздох был короток.

День опускался, и свет в святилище становился густей; я убирал бумаги и готовился уйти, когда услышал стук – не тот громкий стук, что значит приход посланца, но лёгкий, как поклон. В дверях появился слуга сельский, лицо у него было бледно от усталости, и он держал пальцы на губах, как бы скрывая слово.

– Есть ли здесь княжна? – прошептал он.

Ольбора вышла к нему и указала место притихшее. Слуга опустил взгляд и, едва шевелясь, молвил, так тихо, что от него слышнее стало дыхание камня:

– Я видел минувшей нощи… я проходил у мастерской Твердилы; окно его было приоткрыто, и свет был там. Я видел тень, как будто человек сидел, и слышал шорох бересты. Я не пошёл дальше. А ныне, когда пришёл, все молчат и бояться, и я сказываю это только потому, что…

Он не сдержался и назвал имя, простое и тяжкое в звуке:

– Твердило.

Слово это упало в святилище как щепа в колодец. Ольбора побледнела так, что свод под сводом услыхал отрезвляющий звук – как будто где-то вдалеке кто-то закрыл дверь судьбы. Волхв улыбнулся не веселостью, а познанием; руки его были спокойны. Я, писец, на миг опустил перо, и рука моя дрогнула.

Ночь въехала в город. Я удалился, но слышал ещё, как в святилище шептались жрицы и как Ольбора говорила ровно, почти по закону: «Да будут вызваны все; да явится Твердило; да не будет уклонения». Но слово слуги осталось со мною, и мне показалось, что в нём лежит не только имя, но и вопрос: можно ли правду вынуть, не повредив священного шва? И кто станет тем, кто скажет правду, зная, что правда её может сломать?

И в ту ночь, когда двери святилища сомкнулись, при самих камнях я слышал шёпот иной – ледяной и тихий: слуга повторил имя, словно проверяя, как оно звучит на языке ветра. Имя было произнесено без сомнений: Твердило. И в ухо моё пришла мысль, что дело это близко к дому; и в груди княжни зазвенел страх другой – не страх за имя, а страх, что близкий может оказаться тем, кто знает, как резать нить изнутри.

Глава 3

Рассвет пришёл не тихо: он поднялся серой плитой, и крыши горшечных домов взяли на себя свет, будто щиты, что приняли на лезвие утренней зари. Я стоял у ворот Ладимира, перо в пазухе, и видел, как город собрался зрить путь – не для праздника, но для провожания; люди шли немногословно, плечом проводили, взгляд их был тяжёл, как мешок с зерном. Ветер резал щеки; в нём звучал запах дыма от причала и холодной земли. Так и начался путь наш: не с клича, но с взгляда народа, что провожал нас медленно, будто боялся нарушить молитву своей судьбы.

Князь Гориславич стоял на ступенях, в плаще, что пахнул железом и жженой кожей; лицо его было ровно, но в нём лежало то тяжкое ведение, что даёт многолетняя власть. Он ожидал, как и следовало князю, не показывая ни страха, ни лишней мягкости. Ольбора пришла к нему тихо; платье её было застёгнуто просто, волосы убраны, лицо ровно – но кисти рук слегка дрожали.

Князь подал ей руку, и то был не жест простого ласкания, но чинный акт: он взял её ладонь обеими руками, посмотрел прямо в глаза и рече голосом, что держал удар и тепло одновременно:

– Се ты идёшь не для украшения, но для дела рода. Носи имя без праздности; помни закон и обряд. Да не будет тебе лёгкой дорога – но не одна ты пойдёшь. Приими сию врочку – знак моего слова и заручение. Кто упрётся на имя Белоярины, тот и на меня станет.

Он достал малую сукну, на ней вышит был знак рода – простая петля нити, что видится лишь вблизи. Князь привязал ткань к оголовью седла Ольборы, как бы заручая её перед дорогой: не печать власти, а слово отца. Затем приложил ладонь к её лбу – не как заставление, но как благословение – и молвил короче:

– Помни старую формулу: не суди скоропалительно; закон – стальной меч, и им режутся и ложь, и правда. Иати с тобою власть моего слова.

Ольбора ответила мало – наклонилась, приняла знак и вставила его под плащ. Её губы сжались так, что костяшки побелели; в жесте том было не только послушание дочери, но и обещание: не подвести.

При воротах уже собрались те, кто должен был идти с нею. Первым явился Жданко стрелец, молодой, с щекой, где была старая зарубка – знак почти подвига. Он входил в разговоры громче, чем положено молодому человеку, и рече скоро, чтобы все слышали: