Татьяна Зимина – Тот самый (страница 49)

Никакого дыма или вони не было. Тела занялись буквально от одной искры, они были сухие, словно трут, и сгорели почти мгновенно.

Белый дым уплывал туда, откуда мы пришли.

— Пресвятая Владычице Богородице, к тебе прибегаем… — отец Прохор шептал слова молитвы тихо, еле слышно.

Когда он замолк, мы продолжили путь. Идти было страшно. И не потому, что мы знали, что ждёт нас в конце. Лично я боялся того, что мы ещё встретим в пути…

Но похоже, что и силы неведомого колдуна были не бесконечны. Многоногий монстр и волна ужаса — это было последнее препятствие. Как любил говорить Алекс — преамбула.

Амбула ждала дальше…

Вероятно, это была еще одна заброшенная станция, уже подземная. Турникеты завалены старыми коробками и прочим мусором так, что лестниц не видно. По когда-то мраморному, а теперь покрытому коркой грязи перрону ветер гнал обрывки газет — пожелтевших, скрученных временем реликтов прошлого века.

Под ногами неприятно хрустело. Вокруг ботинок при каждом шаге вздымались облачка чёрной пыли, а запах был… как на скотобойне.

Честно говоря, сам я на скотобойне никогда не бывал, но представляю, что пахнет там совершенно так же, как в окопах: страхом, кровью и дерьмом.

Котов, при его габаритах, двигался почти бесшумно, поводя стволом ТТ в разные стороны. Перекатываясь с пятки на носок, за ним крался Хафизулла…

— Кровь, тётка её подкурятина, — выругался майор, поравнявшись со мной. — Везде, куда ни плюнь…

Я замер на полушаге. Так вот почему под ногами так хрустит. Это старая, давно высохшая кровь. Мороз продрал по коже. Не так давно это вот всё пространство было сплошь залито…

Нет, меня не стошнит. Не сейчас. Потом — возможно. Если выберусь… Но только не сейчас.

Вот почему трупы горели так легко и быстро — они были высушены досуха.

— Ему нужно было очень, очень много силы, — сказал, становясь рядом, Алекс. Свой чемодан он наконец бросил — прямо на путях, не утруждаясь поднять его на перрон. — А кровь — человеческая кровь — даёт такой взрыв, что не всякий справится.

Где-то совсем рядом раздался мужской смех. Я подскочил на метр, до того это было неожиданно и дико. Смех был, что называется, бархатный. Тёплый и густой, как суп из шампиньонов. Он обволакивал, приятно щекотал уши и щекотал горло, как хороший коньяк.

Я потряс головой. Коньяк превратился в… ну в то, что плавает в нужнике. Тоже тёплое и густое, но отнюдь не вкусное. И запах соответствующий.

— Вот так, кадет, пахнут мысли… — Алекс раскуривал сигару, запас которых, походу, у него был неиссякаем. — Настоящего чёрного колдуна. Кощуна, я бы сказал. Или Кощея.

— Бессмертного? — запах мыслей застрял в горле колючим ершом и никак не хотел откашливаться.

— Этот недостаток мы исправим, — улыбнулся шеф. Сигара его дымила, как пароходная труба.

— А ты всё такой же, — голос теперь не смеялся. Слышался в нём лёгкий акцент, но какой — я определить не мог. — Ёрничаешь, хвастаешься… А что скрывается за твоим хвастовством? Испуганная, мелкая душонка.

— Богоспасаемая, хочу заметить, душонка, — откликнулся Алекс. — Чего ты, мой добрый враг, по своей глупости лишился.

— А ты уверен? — кроме голоса, никакого присутствия колдуна более не ощущалось. — Ты уверен, мой злейший друг, что сам не лишился этой, я бы сказал, сомнительной привилегии? Какое количество грехов способна вынести твоя душа?

— Да где же он? — спросил я, вглядываясь в туннель.

— Передача голоса на расстоянии, — небрежно пояснил шеф. — Детские фокусы…

— Ведь не зря отмерен именно такой срок: одно чело — один век. Потому что душа — не безразмерна. Она не может выносить скверну целую вечность, — продолжил говорить колдун.

— Грехи можно отмолить, — заметил отец Прохор. — Бог умеет прощать.

— Вот только на этом вы, попы, и держитесь, — глумился голос. — Придумали себе бизнес: менять отпущение на деньги… Индульгенции, пожертвования на храм, золочёные оклады на иконы… А ведь очищение не продаётся.

— Согласен, — кивнул святой отец. — Но его можно заслужить.

— А вот рабби не согласен, — голос сделался тих и вкрадчив. Как змея, ползущая спящему за пазуху… — Что скажете, рабби Гиллель? Можно заслужить вечную жизнь вечным покаянием?

— Нельзя, — сторож выступил из тьмы, опираясь на лопату. — Но можно получить в дар.

— А кто… Кто будет решать: какие достойны дара, а какие нет? Неужели кто-то ещё верит в старую байку о блаженных духом?

Моё внимание привлёк Хафизулла. Выступив из тьмы, как до этого Гиллель, он подал знак рукой, и пропал вновь.

Я посмотрел на спорщиков. Казалось, они были столь увлечены беседой, что не видели ничего вокруг себя… И тут Алекс мне подмигнул. А потом чуть заметно двинул бровью — в ту сторону, где скрылся курд.

Уговаривать меня не пришлось.

Сделав пару вдохов, я отступил назад, бесшумно повернулся и побежал…

— Там это, — Котов был несколько не в себе. — Просторную ветровку, в которой был на улице, он где-то потерял, и теперь сиял новеньким броником поверх обыкновенной майки-алкоголички. Я и сам ощущал некоторое прибавление температуры. Но списывал его на волнение. — Мы с Хафизом кое-что нашли… Тока ты не спеши, не дёргайся. Надо с умом.

— Показывай, — я пошел вслед за курдом, майор замыкал.

Метров через двадцать мы увидели свет. Он трепыхался, как пойманная бабочка, отбрасывая на стены причудливые тени.

Горели свечи. Вставленные в бутылки, прилепленные к консервным банкам и просто к полу. Их было несколько сотен — толстых, тонких, восковых, стеариновых — от них поднималась волна жара, почти как от печки. Воск скапливался на полу желтоватыми лужицами.

Не люблю свечи. Они сопряжены в моей памяти вовсе не с романтикой, а с несчастьем. Ладан, воск, запах мастики. Запах церкви. А в церковь нормальные люди ходят или по великим праздникам, и из-за великих несчастий…

Но сейчас я им был даже рад. Во-первых, такое количество свечей разгоняло тьму не хуже стоваттной лампочки. А во-вторых, жар выжигал запах, вонь, которую Алекс назвал запахом мыслей колдуна.

Свечи окружали небольшую — метров пять в диаметре — площадку, в центре которой кто-то сидел.

Девчонки, — понял я каким-то восьмым или девятым чувством. — Это наши девчонки…

Головы их были укутаны то ли в чёрные глухие платки, то ли в мешки. Руки связаны за спиной — все трое сидели спиной друг к другу, в напряженных позах, неловко подогнув ноги.

— Антигона, — позвал я. Одна из девушек дёрнулась, как от удара, и попыталась подняться.

Это у неё не получилось — оказалось, все три девушки связаны ещё и между собой.

Я рванул к ним, но был схвачен за воротник рубахи Котовым.

— Погодь, — он ласково приподнял меня в воздух и поставил на прежнее место. — Я ж говорю: обмозговать надо…

Хафизулла наклонился и молча приложил ладонь к чему-то неразличимому. Прищурившись, я увидел проволоку. Обыкновенная растяжка. Но если бы майор меня не поймал…

— Растяжку можно перешагнуть.

Освободить! Сделать так, чтобы они оказались в безопасности!.. — я не мог думать ни о чём другом. Сердце колотилось в горле, ладони вспотели, а ноги сделались холодными, словно их сковала глыба льда.

— На них пояса, — тихо сказал Хафиз.

Дошло не сразу. Я моргнул один раз… Другой…

— Пояса шахида?

Курд молча кивнул.

— Чёрт!.. Чёрт, чёрт, чёрт!..

— Дыши, — мне в глаза таращился Котов. Он держал меня за плечи, а это всё равно, что их бы зажало железной рамой. — Мы справимся. Справимся, слышишь? Всё будет пучком.

— У кого взрыватель?

— А ты как думаешь?

— Надо сообщить Алексу…

— Не надо, — мягко, но настойчиво майор придавил мои плечи к земле. — Мне кажется, это больше по нашей части. Правда, Хафиз?

Курд кивнул.

— Ладно, — я двинул руками, вырываясь из захвата. Котов отпустил. — Ладно… первым делом, их надо осмотреть. Понять, какой взрыватель, ну и… Всё остальное. Я схожу.

Майор секунду смотрел мне в глаза, затем уступил дорогу.