Татьяна Зимина – Сонгоку (страница 49)

— Я сделал его невидимым, — отмахнулся брат. — Но он на месте, не беспокойся.

— Карамазов мёртв, — сообщил Мирон. — Убит собственной внучкой. А старик, в свою очередь, убил Ясунаро.

— Франкенштейн и его творение, — кивнул Платон. — Рано или поздно создатель всегда убивает своё порождение. Не может допустить, чтобы оно обрело свободу.

— Клон был чудовищем. Это он убил нашего отца.

— По приказу Карамазова, — кивнул брат.

— Это он так сказал, — возразил Мирон. — Но мне не кажется, что это правда.

— Это правда. Я провёл расследование.

— Почему тогда не сказал мне?

— Это ничего бы не изменило, — Платон смотрел не на Мирона, а на чёрную точку, летящую низко над землёй. Точка заметно приближалась.

— И давно? — Мирон чувствовал, как в Минусе становится всё холоднее. — Давно ты об этом узнал?

— Когда неизвестный благодетель оплатил наше образование. Мать сказала, это грант, но я не поверил, в отличие от тебя. Мы не подавали заявок на гранты… Я провел расследование, в результате которого вышел на Карамазова. Предположить, что он не пачкал руки лично, а послал клона — было делом дедукции.

— То есть, у тебя нет доказательств. Клон мог действовать самостоятельно. Он освободился от господства Карамазова… Так сказала Амели. И еще… — Мирон тоже посмотрел на точку, за которой наблюдал Платон. — Почему ты мне не сказал? Если ты знал обо всём с тех пор, как мы поступили в универ, почему не поделился?

— В неведении — счастье, — надменно бросил Платон, но посмотрев в лицо Мирона, поспешно добавил: — Я оберегал тебя. Ты воспринял смерть отца тяжелее, чем я. Я не хотел тебя расстраивать.

— Ты манипулировал мной, — спокойно, удивляясь, что совсем не злится, сказал Мирон. — Ты выжидал. А потом сыграл на моём чувстве мести, чтобы добиться моего подчинения.

— Я делал то, что был должен, — ответил Платон. — Думаешь, узнав, что отца убили из-за его открытия, я воспринял это спокойно? Думаешь, пока Карамазов строил свою империю на изобретении нашего отца, я спал, как младенец? Это, — он обвёл рукой панораму разрушенного Токио — расплата за то, что мы с тобой пережили. Я отобрал всё, что он создал, брат. Технозон теперь принадлежит нам. Мы — полновластные хозяева. Ты и я. Можешь посмотреть документы, всё законно. Мы с тобой теперь самые богатые люди на земле.

— Ты ненормальный, — сказал Мирон. — Вынашивая месть столько лет, ты даже не потрудился собрать доказательства. Или узнать причины. Думаю, если это и был Карамазов, у него просто не было другого выхода. Он делал то, что был должен.

— Ты его оправдываешь? — удивился Платон.

— Нет. Но я думаю, что месть — это неправильный Путь. Мы все иногда стоим перед выбором. И выбираем то, что в конечном итоге, нам ближе всего.

Находясь в двух мирах одновременно, Мирон видел руины, в который превратился виртуальный Токио, и одновременно ощущал пронзительный ветер, задувающий над буровой.

Не в силах больше стоять, он сел на ржавую поверхность платформы.

Начиналась буря. От ударов волн жесткая конструкция бывшей буровой вышки дрожала и гудела, как пустая бочка.

— Так или иначе, всё кончено, — сказал Платон. — Мы теперь свободны. Можешь делать, что хочешь.

— А ты? — Мирон, прищурившись, посмотрел на брата. — Что будешь делать ты? Платон промолчал. Он смотрел куда-то в сторону, избегая взгляда Мирона. — Значит, Призраки были только поводом? А может, ты сам их создал, чтобы иметь прецедент? Возможность и причину делать то, что ты делал?

Он вдруг понял, что это вполне может быть правдой. По спине пробежал холодок. Платон, гений-одиночка, вполне мог пойти на всё это ради мести…

— Призраки реальны, — ответил брат. — Ты мне не веришь, но это так. Если им не противостоять… Если позволить делать, что им вздумается — в Плюсе для людей не останется места. А затем — и в Минусе тоже.

— Как я могу тебе верить? — спросил Мирон и встал. То, на что так упорно смотрел Платон, приближалось всё стремительнее. — Откуда мне знать, что это — не очередная мистификация, чтобы заставить меня подчиняться твоей воле?

— Это уже не важно, — бросил Платон, снимая пиджак, — Что через секунду мы оба можем умереть.

Вокруг них образовалась чистая, лишенная мусора площадка. Её окружили канаты, как на ринге, а вокруг, поднимаясь рядами, выстроились трибуны. Они заполнялись фигурами, смутно напоминающими людей — с покатыми плечами и головами, растущими из шей.

— Что ты делаешь? — спросил Мирон и тоже поднялся.

— Это не я, — сказал Платон. Он демонстративно закатывал рукава рубашки, обнажая крепкие предплечья. Насколько помнил Мирон — намного толще, чем в жизни. — Сонгоку решил устроить честный поединок, и даёт нам это понять.

— А это кто? — он вновь оглядел трибуны.

— Призраки, — сказал брат, и увидел выражение лица Мирона, усмехнулся. — А ты думал, их только двое?

— Они не будут вмешиваться?

— Судя по всему, нет, — пожал плечами Платон. — Закон прайда: победить должен только один из львов. Остальные — подчинятся.

На ринге появился Сонгоку, в облике борца-сумо. На миг Мирон испугался, что тот принял облик Мышонка, но сразу увидел разницу: борец был достаточно стар, кожа его, коричневая и покрытая старыми шрамами, кое-где провисла, как у пожилого слона.

Лаково блестящие волосы были собраны в хвостик на затылке, маленькие глазки смотрели пронзительно и яростно. Рта у сумоиста не было.

Всё предельно ясно, — подумал Мирон. — Договориться не удастся. Только победить. Или проиграть…

Топнув босыми ступнями — одной, а затем другой — в татами, борец выставил кулаки и присел в боевой стойке. Платон слегка поклонился. Был он теперь в спортивных трусах, тело бугрилось мускулами.

— Это всё не по-настоящему, — крикнул Мирон брату. — Слышишь?

— Для меня — по-настоящему.

Платон сделал выпад. Сонгоку ответил и брат покачнулся. Помотал головой — в стороны полетели брызги слюны — и нанёс еще один удар.

Казалось, что он ничем не уступает сумоисту. Массивные бойцы кружили по рингу, удары получал то один, то другой. Мирон отошел к краю татами, чтобы не мешать.

Фигуры на трибунах смотрели на бой безмолвно и безучастно.

Платон был более быстрым, брал за счёт ловкости, зато Сонгоку мог давить, как живая скала. Вот он повалил Платона на соломенную циновку… Брат упёрся сумоисту в грудь руками, не давая рухнуть на себя.

— Я могу тебе помогать? — крикнул Мирон. — Это не засчитают, как поражение?

— Наверное, — натужно прохрипел брат. — Если тебя не удалили с ринга… Главное, мы не уйдём отсюда, пока кто-то не проиграет.

Мирон примерился и схватил Сонгоку за шею. Она была толстой, как свиной окорок. Инстинктивно он приготовился к вони пропотевших подмышек, но борец не пах ничем. Как сухая пенопластовая коробка.

И совершенно неожиданно раздвоился. Теперь каждый из братьев дрался со своим собственным призраком…

Мирон вздрогнул и отшатнулся. На него смотрело лицо Ясунаро — такое, каким он видел его в последний раз. Один здоровый глаз, одно ухо, половина рта…

— Яуб илтв ое гоотц а, — сказал призрак механическим голосом.

Мирон молча ударил его в грудь.

— Яп редалт ебя — теперь на него смотрело лицо профессора Китано. Седой венчик волос колыхался вокруг лысины, плечи, как всегда, немного ссутулены.

— У тебя хорошо получается копировать внешность, — ответил Мирон. Ударить призрака в личине старика смелости не хватило. — Но ты не понимаешь людей.

— Яви жул юдейн аскво зь.Я чит аю ваши мысл и.

— Но это не даёт тебе права управлять нами.

Сонгоку превратился в Мелету. Распахнул серые, как штормовое море, глаза…

— Тыск-учаешь пом не?

— Ты — не она, — выплюнул Мирон. Я никогда не поверю тебе!

Сонгоку превратился в автомобиль. Низкий, приземистый и вытянутый, словно пуля. Покрытие его было зеркальным, в острых гранях преломлялся тусклый свет, льющийся с виртуального неба.

— Погоняем? — спросил автомобиль, шевеля решеткой бампера, словно ртом. — Кто первый — тот и победил.

— Ты быстро учишься, — пробормотал Мирон.

Усилием воли он представил авто, которое когда-то, в детстве, восхищенно разглядывал на голо-фото в Плюсе. Желто-синий корпус, летящие надкрылья, чёрные, словно лапки жука, колёса… Он рванул с места.

Сиденье было удобным, оно сразу подстроилось под его тело. Руля как такового не было, только джойстик. Лобовое стекло плавно уходило вверх, открывая полный обзор.

Мирон несся между куч мусора, в которые превратился Токио. Иногда мелькали искрящие вывески, почти целые стены домов, целлулоидные деревья — в Минусе он так и не узнал, живые они, или искусственные. Зеркальный болид не отставал.

Они вылетели на автостраду, почти не тронутую разрушением. Чёрное покрытие уносилось под колёса с немыслимой скоростью. Мирон, сжав челюсти до хруста, продолжал давить на газ.