Татьяна Жуковская – Написано около ПИРСа (страница 6)

Кто я?

Мысли, которые кружатся в моей голове, обусловлены тысячами поколений от сотворения мира и до дня сегодняшнего. Значит ли это, что я – каждый человек, когда—либо живший на планете Земля? Я – маленький мальчик, бегущий по траве за разноцветным мячом. Старейший житель планеты и новорождённый, впервые вдохнувший воздуха. Я – миллиарды тех, кто ушёл, не оставив после даже надгробия. Я – каждый, кто когда-то мнил себя властелином мира. Я – человечество, что вечно спешу куда-то, не двигаясь с места. Я говорю на тысяче языков об одном и том же. И никак не могу себя понять.

Кто я?

Расстояние от поверхности Земли до уровня моих глаз в астрономических единицах ничтожно мало, но в моём воображении умещаются тысячи Галактик. Может быть, я необъятный Космос, освещаемый бессчётным количеством звезд? Я – бесконечность и вечная тишина.

Кто я?

По мере вашей вам и отмерится

Астахова Татьяна

Рано или поздно каждый садится за банкетный стол последствий своих поступков.

Огромная терраса залита ярким искусственным светом люминесцентных ламп. От белоснежных скатертей и блеска столового серебра немного рябит в глазах. Где-то едва слышно играет музыка.

У самого входа шумная компания развесёлых гуляк громко что-то обсуждает, взрывается хохотом и аплодисментами. Шампанское с терпким ароматом успеха искрится в их бокалах.

Одинокий хмурый человек за столиком подальше пьет горький холодный чай с привкусом разочарования. Чаинки кружатся в золотисто-медовом напитке и оседают на дно хрустального стакана. Перед ним открывалось столько перспектив, но время безвозвратно прошло, а он так и не рискнул воспользоваться ни одной из этих возможностей.

Молодая женщина, тонкая и изящная, в лёгкой шёлковой тунике, держит бокал, наполненный терпким вином стыда, и пытается скрыть это, имитируя бурное веселье. Впрочем, старается она напрасно, окружающим нет никакого дела до её жеманных кривляний. А каждый второй из присутствующих вовсе не считает адюльтер веским основанием, чтобы испытывать такие жгучие страдания.

Полная дама хмурится при виде рагу, густо приправленного сожалением. Она с увлечением и азартом играет в игру под названием «Ах, если бы…» И всё перебирает в памяти события прошлого, стараясь их перекроить на новый лад. Но после третьего коктейля из скуки и невезения взгляд затуманивается, и она теряет интерес к происходящему.

Справа – мальчишка лет четырнадцати с удивлением и страхом рассматривает отбивную под вязким соусом раскаяния. Рядом с ним товарищ постарше ехидно ухмыляется. Перед ним на тарелке неостывающим жаром пышет злоба и ненависть загнанного в угол зверя. По залу бежит едва уловимый шёпот:

– Убийцы…

– Кто? Кто?

– Вон, видишь, те двое.

– Совсем ещё дети!

– Этим детям только палец в рот положи.

– Убьют и ограбят ради пары кружек пива.

– Волчата!

Но и об этих двоих присутствующие тут же забывают.

Совсем ещё юная девушка в очень дорогом платье в очередной раз заказывает себе шот горькой обиды. Взгляд жадно мечется, отыскивая кого-нибудь, кто согласится взять на себя вину за эти её страдания. Вокруг тут же выстраивается очередь из желающих. Все они изрядно потрепаны жизнью, но в кошельках водится то, ради чего затевается эта игра. Брезгливо рассматривая претендентов, девушка кривится, и сквозь маску юности проступает её истинное лицо.

Чуть правее – молодая мама и двое ребятишек трёх и пяти лет с аппетитом уплетают мороженое со вкусом озорства и больших надежд.

– Что будете пить?

Бармен учтиво кивает и замирает в ожидании заказа.

– Белый вермут с тоником и ломтиками любопытства, пожалуйста.

Беру коктейль и ухожу в самый дальний угол террасы, где свет не так ярок и меньше всего суеты. Причудливо переплетаясь, зарисовки чужих жизней оседают в моем блокноте торопливыми строчками, сплетаясь в очередную историю.

Адажио

Бузыкаева Лариса

Медленно, но упрямо и безостановочно человек хочет быть кому-то нужным. И постоянно ищет родную душу. Как нежный росток стремится увидеть солнце и пробивается сквозь трещину в асфальте, так и душа человеческая ищет себе подобную, потому что хочет быть понятой и приголубленной. Это ли не счастье – довериться и распахнуть сердце?

…И пусть приклеенная к лицу маска падет к ногам. А мне не стыдно пред тобой быть настоящей и совсем нагой! Именно так обнимаются души. Именно так рождается любовь.

Медленно, но настойчиво и неизбежно меняется жизнь двоих, нашедших друг друга. Значимость и важность существования друг в друге обретают сияние алмаза и затмевают дневной свет. Забота в обнимку с нежностью утоляют и голод, и жажду. Ничего не надо – будь рядом! И будь тем, кто меня принял, понял и полюбил.

Медленно, но неминуемо и цинично утихают всякие страсти. У кого-то они превращаются в монументальную и святую любовь, заметную как на земле, так и на небесах. У кого-то – остывают и превращаются в угольки позднего осеннего костра, которые не обжигают и не шипят во злобе, чтут мудрость известной притчи царя Соломона о кольце и при необходимости готовы согреть друг друга.

А у кого-то былая любовь начинает скалиться фальшью и гадким притворством…

Медленно, но фатально и неминуемо это враньё проступает липким потом на загримированном лице. Как бы ни старался лицедей, обман будет замечен. И стрелой вонзится в сердце другого… Смертельно ранит, погонит к отчаянию. Ожесточит душу, надорвет криком горло.

Медленно, растерянно и отрешенно возьмет дрожащая рука все заветные письма – доказательства невыносимого ныне счастья – и отчаянно швырнёт их в огонь. Умрёт душа. А ведь так хотела жить целую вечность!

…Все правильно.

Чтобы родиться заново, надо сгореть дотла…

Дверь между нами

Калачева Ольга

Меня бьёт озноб. Бред. Такой страшный бред. Как страшно проваливаться в эту густую и липкую грязь, которая забивает нос, уши, рот. Она не даёт дышать. Не даёт просто вздохнуть, чтоб лёгкие развернулись, и я задыхаюсь. Я плачу и задыхаюсь. Но никак не могу вынырнуть из неё, из этой трясины к солнцу, к свету, к радости.

Пронизывающий ветер гоняет пустую жестянку от стены к стене. Банка хоть и помята, но ещё в силах со звоном катиться по грязному от обвалившейся штукатурки, стёкол и мелких щепок полу. Окна выбиты, вырваны с корнями. Косяки висят на пожухлой ржавой строительной пене и болтах. Стёкла кое-где сохранились разбежавшимися трещинами и глазницами под повязкой паутины.

В комнате уцелели только две двери. Одна комната от всего дома и две двери, выходящие в разные стороны света. Двери, конечно, покоцаны: следы от пуль и взрывов – на одной, следы взлома и грязи – на другой. Но обе они в потёках крови и ещё чего-то, о чём совсем не хочется догадываться.

– Привет…

– Привет…

– Я смотрю, ты опять рисовала. Жаль, что у меня никак не получается порисовать, ни места, ни красок.

– Как вы?

– Лёшка болеет.

– Мой тоже.

– Катя опять не смогла выйти в школу, нет электричества, обстрел.

– А ты?

– А что я? Всю ночь кашляла, хозяин квартиры сегодня заглянул и спросил: как я себя чувствую.

– Не могу представить, как вы там без тепла…

– И не надо. Береги себя. Мы живём твоими молитвами.

Жестянка опять с радостным дребезжанием покатилась в мою сторону. Я осторожно присела и протянула руку:

– Не сердишься? – баночки мы собираем для окопных свечей.

– Дурочка, ты что ли, у самих дети…

– Ты знаешь, если бы могла, помогла, чем могу.

– Я знаю. Главное молись, я верю, что мы встретимся.

Я пытаюсь заглянуть в дверь на той стороне, но меня сдувает сильным порывом ветра, дверь захлопывается с такой силой, что меня опять швыряет в трясину, и я начинаю тонуть. И опять она протягивает мне руку из противоположной двери и тащит меня наверх. Мне стыдно, что я здесь в тепле и сытости, а эта хрупкая женщина войны спасает меня своей поддержкой.

Когда-нибудь, я верю, всё это закончится, и мы сможем сделать шаг из своих дверей навстречу друг другу – она из своей реальности, а я из своей. Обнимемся и будем долго стоять, держа друг друга в объятиях. Сейчас это кажется сказкой. Сказкой, которая когда-то была, и нет. Она не может не вернуться.

Даже ещё год назад я бы никогда не поверила, что все мы окажемся в каком-то параллельном мире, в котором мира нет…

Рассказ одинокого дворника

Приходько Сергей

Одиноко…

Хочется поговорить…

Можно и с собой…

Но лучше с воронами…