Татьяна Жуковская – Написано около ПИРСа (страница 8)
Если бы они умели говорить
Бузыкаева Лариса
Мои коты.
Они, конечно, были не совсем мои. Ещё папины и мамины. Нельзя сказать, что я о них забыла в дне сегодняшнем. Нет.
Каждый прохожий, идущий мимо, оставляет в памяти свою царапинку, а тут – живые пушистые существа.
Они сидят на яркой радуге, свесив хвосты, и внимательно меня разглядывают. Чудесные кошары!
Один – чёрно-белый, холёный, важный и степенный. Ни дать ни взять граф. Лорд. Ах, нет – Маркиз! А как иначе мы могли назвать столь важную особу кошачьей масти?
Второй – серенький. Местами чрезвычайно пушист, местами почти лыс. Тонкохвостый и большеухий. Осоловело-изумлённые глазки смотрят доверчиво и искренне.
Мой малыш. Мой Шнурок.
– Представляешь, я даже не помню, как ты у нас появился, – смотрю на Маркиза и начинаю разговор первая.
Неловко болтать с котами, запрокинув голову. Радуга высоко. Ложусь на траву, закидываю руки за голову – вот теперь удобно, теперь мы – глаза в глаза.
– Это плохо, – вынес вердикт Маркиз. – Не ожидал от тебя.
– Да нет же! Просто мне кажется, что ты был у нас всегда! – понимаю, что оправдываться перед призраком кота, – дело неблагодарное, но надо как-то спасать репутацию бывшей хозяйки. – Прекрасно помню, как покупали тебе сухой и влажный корм, рыбку. Как ты выселял папу с его законной кровати, укладываясь ровно посерединке. И взрослый мужчина терпел твои выходки. Помню, как забирался в постель к маме. Как мы все вчетвером ходили на огород.
– А про меня… ничего не помнишь? – легким ветерком прошелестел в моём сознании вопрос.
Вопрос будто сам собой появился вместе с милым образом Шнурка, таким, каким я его помнила. Его глаза смотрели на меня с такой отчаянной надеждой, что я не выдержала.
– Шнурик, милый, тебя я помню больше! – изо всех сил пытаюсь послать лучики любви и тепла поближе к его серенькой шкурке. – Как ты впервые появился на коврике около нашей двери. И никуда не хотел уходить, хотя я налила тебе молока и посадила на высокий подоконник двумя этажами ниже. Ты молоко вылакал и – бегом за мной, дальше нравиться и умилять.
– Я очень хотел быть вашим.
– Ага… Ты мне тоже сразу понравился. Но… что скажут родители, ты же понимаешь.
– Да, понимаю. С котами ведь столько хлопот, – эхом продолжал ход моих мыслей Шнурок.
– Перестаньте сентиментальничать. Оба, – Маркиз встал и небрежно потянулся, выгнув спину. – В конечном итоге всё всем разрешили: тебе – он глянул на меня строго – пустить малыша в дом, а тебе, котёнок, – остаться в этом доме.
– О да, я помню твоё робкое появление в нашей прихожей. Внимательно все обнюхав, ты почему-то стал заигрывать с папиными шнурками от ботинок. Именно из-за этой любви к длинным верёвочкам мы и назвали тебя Шнурком, малыш, – я увлеклась воспоминаниями о Шнурке-котёнке и невольно улыбнулась.
– Так это я от волнения, – он смущённо опустил мордочку и распушил хвостик.
– Ты был забавным и очень хорошим. Старательным, – я смотрела на своих котов, мысленно к ним прижимаясь. – Помнишь, малыш, как ты пытался походить на людей? Ты усаживался в унитаз и справлял там маленькие кошачьи дела. А потом смешно тряс лапками.
– Я очень хотел быть вашим, – эхо доносилось с радуги все тише.
Мои глаза увлажнились. Внутри жадным пламенем разгорался стыд:
– Простите.
Маркиз презрительно зашипел. Шнурок стал старательно вылизывать лапки.
– Люди – бессердечные существа. Думающие только о себе, – Маркиз начал вещать твёрдо и весомо. – Мы для вас не важны. И многим – не нужны. Что стоило тому лихому шоферу немного притормозить и дать мне возможность перебежать дорогу? Ведь я шёл домой. Я шёл к вам. И чем Шнурок помешал твоему соседу? За что тот размозжил ему голову?
Каждое слово будто вбивало в меня гвозди. Обвинительные речи Маркиза вонзались острыми ножами. Шнурок, сжавшись в мягкий серый комочек, горестно молчал.
– Ребята, – я что-то пыталась сказать, как-то оправдать тех людей. Поняла, что это бесполезно. Просто молчала и смотрела на своих пушистиков сквозь слёзы.
– Не плачь. Не надо. Мы видели, как вы убивались. Как искали в ливень и темень, – голос Маркиза стал мягче. – У тебя хороший папа. Он всё-таки нашёл нас. Искренне скорбел, гладил спинки. Мы были неприглядны, поэтому вы нас так больше и не видели. Он все сделал в одиночку.
– Он по-человечески похоронил нас, – заговорил Шнурок, когда Маркиз умолк. – Ведь мы были – его. Поэтому… мы не в обиде. Мы продолжаем вас любить. И вы любите нас. Пожалуйста.
Радужная дымка рассеялась, растворившись в тумане.
Котов уже давно нет.
И разговора этого не было вообще.
Но мне до жгучей боли стыдно. И горько. До сих пор.
Повезло
Вахрушева Ольга
Рыжеусый Кузьма неподвижно сидел на заборе и из последних сил боролся со сном.
«Да, разморило некстати, свалюсь ненароком, – думал он, продолжая довольно облизываться. – Жирная была хозяйская рыба под сметанным соусом. Так объелся, что лень шевелиться. Повезло – никто не видел. А то скандала не миновать».
Кузьма летом в дом заходил редко. Что там делать? На воле-то простор! А тут такой аппетитный запах шёл с кухни, что не зайти невозможно. Пахло рыбой. На счастье и дверь оказалась открытой настежь.
Дома ни души.
Прошмыгнул на кухню, а там… на столе в большой тарелке – запечённая рыба.
И потекли в Кузькиной голове ленивые мысли, как облака по небу.
– Вот и не сдержался – наелся досыта. Но и хозяйке оставил, что я, себе – ирод какой? Ну и с какой стати сегодня мышей ловить?
И как в таком состоянии кого-то ещё охранять? И кого? Сказать – засмеют. А может, позавидуют, когда узнают? – мысли роем сонных мух носились в голове и не давали провалиться в сон.
Вспомнилось, как однажды, тоже сытый, отдыхал в тенёчке под кустом лопуха.
Соседский-то Васька в это время неподвижно сидел на заборе, охотился. В саду хозяйские цыплята копошились. Вот Васька их и увидел. А цыпки и не подозревали, что опасность рядом, зато Васька доволен, что удобный момент выбрал.
Приготовился, пригнулся – и пулей вниз. Меня-то не видит. Минута – он уже стелется по земле, как змея. Ни одного резкого движения – будто воришка крадётся.
Ну, котяра, держись! Сейчас узнаешь, как на чужое зариться. Хоть ты и сосед мне, мало не покажется!
Ещё секунда перед решающим прыжком – и…
Я как выскочу из-под лопуха, как дам Ваське по морде! Не тронь, мол, это моё хозяйство! Расцарапал его как следует – знай своё место.
Цыплятки и испугаться не успели. Тут мама-курица встрепенулась, перья распушила, крыльями замахала, шею вытянула и как закричит резко, протяжно: «Ре-ре-ре!» Малыши тотчас в кусты. Только их и видели.
На куриный переполох и хозяйка прибежала. Цыпок пересчитала, меня похвалила, хохочет: «Ну что, Васька, показал тебе Кузя наш кузькину мать?»
Что ни говори, повезло с хозяйкой. Кормит хорошо, не обижает. Я доволен.
Прошлым летом взбрело ей в голову цыплятами заняться. Вот тут я кстати и пришёлся – получил должность сторожа. Мелкотня весь день в саду бегает, в земле ковыряется – червячков, букашек ищет.
Беспокойное у меня хозяйство – не смотри, что крошки совсем. Глаз да глаз за ними. Каждый лёгкой добычей норовит полакомиться. То чужой кот заберётся в сад, то коршун в небе низко кружит, то вороны громко каркают. Бывает, и лиса во двор забежит. Обнаглела совсем рыжая – никого не боится. Ей забор не забор, перелезает – будто так и надо. Но это уже не по моей части.
За размышлениями Кузькина голова ещё больше отяжелела, сознание затуманилось, и погрузился он в сладостную дрёму. Да и не заметил, как провалился в сон.
И снилось старому коту, как за верную службу хозяйка ему живую мышь подарила, белую, с бантиком вокруг шеи. И стали они вдвоём играть понарошку в «кошки-мышки». А после, довольные, лакали молочко из одного блюдца, временами показывая друг дружке язык.
Вдруг резкий порыв ветра принёс знакомый запах любимого лакомства. Сон мигом улетучился, осталось лёгкое беспокойство.
Кузьма пошевелил усами и принюхался. Медленно открыл сначала один глаз, потом другой. Увидел двух сорок. Они мирно сидели на ветке старого тополя, который рос рядом с забором. Иногда взглядывали в его сторону и о чём-то беспрестанно трещали.
«Меньше надо есть, – подумал Кузьма, – а то невесть что почудится. Тут ещё эти балаболки. Погодите – доберусь до вас, мало не покажется. Сейчас надо придумать, как хозяйку умаслить: рыбка-то съедена. А то бросит она меня, как дырявое ведро.
Прежняя-то в мешок посадила и на помойку выкинула! Хорошо, завязка свалилась – выбраться смог. Долго пришлось по помойкам шастать. Повезло, люди добрые приютили. Кузьмой назвали. Кормить стали. А те и миску наполнять забывали. Вот и приходилось еду человеческую исподтишка таскать – не будешь же голодать да одними мышами питаться.
И чего это меня сегодня вдруг на старое потянуло? Эх… С пережору так отключился, что даже про службу свою забыл. Ой, не миновать мне взбучки сегодня! Покажет хозяйка кузькину мать. И поделом».
Кузьма закрутил головой по сторонам, чуть с забора не грохнулся. Фух, да вон же они. Все на месте. Под кустом смородины травку щиплют – не сразу и увидишь. Только слышно, как пищат.
Интересно за ними наблюдать. Найдут червячка – начинают играть в догонялки. Кто проворнее, тому добыча и достаётся.
А как сойдутся курочки-мамашки, такое начинается! Мама не горюй! Схватятся друг с дружкой – и давай доказывать, кто главнее. И ведь молча дерутся – только перья летят. Аж до крови друг друга клюют. Хозяйка громкий писк услышит, бежит наседок разнимать. Понимает, что начались бои местного значения. Не поделили территорию, значит. Прибежит, разнимет и оттащит бойцовых кур в разные стороны сада. И снова тишина – до нового боя за первенство.