Татьяна Замировская – Свечи Апокалипсиса (страница 24)
– Хорошо. А сколько стоит большая свеча?
– Большая – семьсот.
– ВОТ ЭТА – СЕМЬСОТ?!
– Нет, конечно. Это же самый маленький размер. Я думала, вы имели в виду вот ту огромную размером с дом на верхней полке.
– Нет, мы имели в виду ЭТУ БОЛЬШУЮ по сравнению с ТЕМИ МАЛЕНЬКИМИ, которых у вас НЕТ!
Пора мне пересмотреть свой английский.
Воскресенье началось свежо – когда я вышла в туалет (в самом бутике туалета нет, он находится за соседней дверью, в подъезде жилого дома, где первый этаж делят наш бутик и итальянская пошивочная модных рубашек), я обнаружила, что с потолка в подъезде льет вода. Не течет, нет. Именно льет, как небольшой водопад. Вода коричневая, неприятная, тленная. На мне были новые босоножки из нежнейшей черной кожи, и я тут же расхотела куда-то бежать неуклюже. Поэтому я стояла и смотрела, как с потолка льет вода (действительно, смотреть на это можно бесконечно). Тут же собрались кое-какие жильцы, итальянский старик-рубашечник, его внук – молодой отец с крошечным младенцем; еще одна дама с младенцем плюс веселая украинская портниха в вышиванке – все стоят и смотрят.
Тут я поняла, что вода разливается и подступает к хранилищу, где лежат наши свечи на сумму где-то 60–70 тысяч долларов.
– Друзья, – сказала я. – Давайте вызовем кого-то, кто починит это. Это же дизастер у нас тут.
– Лендлорд уехал на три недели, – с некоей окончательностью в интонировании сказал старик-рубашечник.
Действительно, я вспомнила, что лендлорд, который недавно наблюдал за мной через видеокамеру, уехал. Перед отъездом он угрюмо попросил меня поливать незабудки и анютины глазки в чугунных вазах у входа в подъезд: по его интонации было понятно, что, если незабудки сдохнут, нам поднимут аренду где-то в два раза. Лендлорд сам как вода – хлипкий, мутный, похожий на Ганнибала Лектера, с жидким изменчивым лицом.
– Так позвоните ему! – закричала я. – Тут же сейчас затопит наше хранилище. И ваши рубашки тоже. У вас же там есть ценное – ну, ткани…
Старик посмотрел на меня с безразличием. Видимо, ткани были застрахованы, как и его жизнь, на которую на моих глазах начал зариться алчный подъездный Нептун.
– Он уехал во Францию. И он недоступен, – сказала девушка с увесистым младенцем через плечо, – это в моей квартире прорвало.
– Позвоните в какую-то службу?
– Мы не можем, – объяснила девушка. – Все должен решать лендлорд. Это он должен звонить. Это его ответственность.
– Но нам же жопа!
– Да, нам жопа, – сказала девушка. – Мы с Марио пошли гулять. Все равно ничего сделать нельзя.
Я спустилась в подвал, притащила оттуда несколько ведер, сняла босоножки и по щиколотку в коричневой воде начала расставлять ведра под водопады. Старик-рубашечник смотрел на меня с интересом, сантиметр в его руке развернулся и удивленной змейкой пополз вниз. Было понятно, что я выгляжу для них всех как идиот и бурундучок-спасатель.
– У нас тут хранилище! – объяснила я. – Если туда дойдет вода, будет апокалипсис! Мы должны вызвать сантехника, понимаете? С потолка течет вода, вы это понимаете?
– Нам некому звонить, потому что звонить должен лендлорд, а он во Франции, – укоризненно сказал старик, покачал головой и ушел измерять воротничок клиенту. Хотела бы я знать, что он скажет, когда воротничок клиента скроется под ручьями коричневых потолочных вод.
Я вернулась в бутик, залпом съела четыре пирожных (у нас там стоял парадный ящик пирожных для покупателей, которых все равно не было) и вся на глюкозном подъеме позвонила Селин.
– Я не хочу тебя пугать, – начала я (никогда не начинайте так разговор), – но все, что я дальше скажу, будет выглядеть очень зловеще. В общем, тут типично нью-йорскская история. Прорвало трубу. В подъезде с потолка хлещет вода. Подъезд затопило. Лендлорд уехал во Францию и отключил телефон. Никто не звонит ни в какую службу, потому что ни один сантехник не будет вламываться в дом без разрешения лендлорда. Жильцы ушли гулять. Рубашечная мастерская донт гив э фак. Все вокруг донт гив э фак. А я бегаю всюду с ведрами, и на меня смотрят как на сумасшедшую. Но я всего лишь хочу спасти наше хранилище свечей. Вода грязная. Я в стрессе. Лендлорд выел мне все мозги, чтобы я заботилась о его незабудках, но вот о жильцах он не позаботился. Давай ты приедешь и мы ляжем в воду и умрем (или я сказала что-то другое).
– Пришли видео, – решительно сказала Селин. – Я отправлю его в Париж нашим начальникам Антуану и Франсуа, и пусть они там друг с другом разбираются. Сделай как бы фильм про воду.
Я сняла и прислала Селин фильм про воду. Это был немножко фильм про Нью-Йорк и безразличие. Мой магистерский тезис и его презентация отчасти строилась вокруг хайдеггеровского indifference to being, и вот сейчас я наконец-то наблюдала это своими глазами: indifference, indifference. Все нами озвученное рано или поздно прольется на нас коричневым дождем. Amber rain is beautiful but wrong.
Я съела еще штук пять пирожных и поняла, что еще полчаса – и откупорю бутылку вдовы Клико (тут ее называют «вэ-вэ»), которая непонятно что делает у нас в холодильнике.
Ко мне в бутик заглянул рубашечный дед и помахал рукой.
– Ты можешь проплывать в туалет, если тебе надо, через нашу мастерскую! Подъезд уже затопило!
– Кто-нибудь позвонил хоть куда-нибудь?
– НИКТО НИКУДА НЕ ЗВОНИЛ, ЛЕНДЛОРД ВО ФРАНЦИИ! – напомнил мне дед и вышел во дворик, присев на нашу скамеечку.
Вокруг скамеечки кипела веселая итальянская уличная жизнь, типичная для Нолиты, – ко внуку, молодому отцу, на работу пришла жена, молодая мать, они по очереди кормили розового итальянского младенчика из бутылочки (возможно, бутылочки с вдовой Клико), потом прибежали подружки жены с раскладными пляжными стульчиками, достали дымящий сухим льдом лимонад и пузырьковое розовое вино из хрусткой льдистой сумки для пикника. Ах, лето на Елизаветинской улице в Сохо под томными сетчатыми липами, как ты прекрасно и недосягаемо! Я возвращаюсь в бутик, включаю кондиционер, выключаю кондиционер, съедаю еще три пирожных, выхожу в подъезд, хватаю ведра и выливаю мрачные воды в унитаз. С улицы на меня странно смотрят.
– Пожалуйста, – говорю я молодому отцу. – Потоп как бы прямо у вашей двери. Давайте вы раз в пятнадцать минут будете выносить ведро. Вам же ближе.
Молодой отец улыбается, вокруг его лучистых глаз летают маленькие, сахарные липовые мушки. Лето, жара, сиеста. Хохот, сладкий лимонад, уличный пикник. Похоже, катастрофа происходит только в моем мире. Крошечный коричневый ручеек сбегает по ступенькам подъезда и бежит по направлению к лендлордовым незабудкам: можно и не поливать.
Ближе к вечеру объявился супруг дамы со второго этажа, финансист, в прошлом сантехник – он довольно быстро перекрыл воду и наделал дырочек в потолке, через которые вытекло все, что не вытекло раньше. Под дырчатый и страшно трипофобный новый потолок он подставил гигантский мусорный контейнер.
– Нормально все, видите! – бодрым рабочим голосом объявил он. – Будем жить!
– Что сказал лендлорд? – спросила я. – Это же надо как-то чинить…
– ЛЕНДЛОРД ВО ФРАНЦИИ! – захохотал финансист, в прошлом сантехник. – МЫ ВСЁ САМИ.
В эту секунду я осмыслила эгрегор супермена как одну из американских добродетелей. Вот он, супермен. Это обычный простой человек, который вдруг берет на себя функцию ОТВЕТСТВЕННОСТИ и мгновенно преображается, взмывая в золотистый закат. Никто не хочет ни за что отвечать. Это, кстати, важная штука про Нью-Йорк, как мне кажется – тут каждый отвечает только за то, к чему он прикреплен как функция. Если начать хотя бы мысленно отвечать за все остальное, мгновенно невротизируешься (и становишься как я). Поэтому никто ни за что не отвечает даже перед лицом глобальной катастрофы (ну вот, я начала писать о том, как устроен Нью-Йорк, и явно же вру! недостоверное наблюдение! неточность!).
Перепутала все цифры в финальном отчете, пришла домой с пакетом тайской еды. Дома было ужасно жарко и по квартире летал огромный, замедленный, серовато-графитный круглый овод диаметром с мое запястье. Как будто мы с оводом поменялись биологическими скоростями: я – быстрая, жужжащая и сверхскоростная, а он – медленный, вязкий, тяжелый, как в кошмарном сне неторопливо летящий сквозь напряжение и электричество воздуха мне прямо в слезу янтаря, прямо в глазную прохладу.
Хорошо, что у этой подмены есть и некоторые очевидные плюсы, но я не могу сейчас об этом.
Пришла на работу спустя несколько дней, а наш трипофобный дырчатый потолок – обвалился. Не в самом магазинчике, конечно, а в примыкающем подъезде, где туалет и склад. Видимо, вся течь осталась внутри дома и со временем потолок размок и упал с утра прямо в коридор. Где-то три квадратных метра потолка упало и всюду рассыпалось красивыми слоями, и при взгляде вверх даже стало понятно, как устроены дома в Сохо.
Селин написала, что хочет приехать немножко перебрать склад, и поинтересовалась, капает ли все еще водичка с потолка.
Я ответила: «Нет, уже не капает, потому что упал сам потолок».
Селин – человек железной выдержки, ее ничем невозможно вывести из себя. Но тут она впервые за те полтора года, что я ее знаю, написала: OMG!
Мы разбирали завалы в подъезде, рубашечные мастера снова смотрели на нас с легкой оторопью и брезгливостью – потолок упал в полуметре от входа в их мастерскую, где швейные феечки меланхолично пристрачивали оборочку к рукаву. Но им пофиг – лендлорд во Франции, на Лазурном Берегу, в Ницце!