Татьяна Замировская – Смерти.net (страница 27)

– Это не мой кот! – кричит муж с дивана в гостиной, где он теперь спит.

– Вспомни хорошенько! Ответы на всё – в твоем подсознании!

– Подсознания нет, – испуганным и вдруг совсем не сонным голосом говорит муж.

Может быть, кот настоящий? А вдруг это ктик? Можно было спросить у Лины, но я решила спросить у А.

«Слушай, – написала я ему, – у нас появился кот».

«Сделай ему аборт, – посоветовал А. – Пожалуйста, перестань меня мучать».

И положил трубку, хотя тут нечего класть и это не трубка.

У меня в животе зашевелилось мое надрывное беговое сердце, нахлынула волна таблеточной, колючей боли – я знала эту боль, я обычно испытываю ее, когда меня кто-то игнорирует и наотрез не хочет со мной общаться. Ghosting, я cнова вспомнила слово, ghosting. Но говорят ли призраку: пожалуйста, перестань меня мучать?

Я не уверена, что та боль, которую я чувствую, похожа на боль, которую я испытывала, когда была собой; вот мы и нашли эвфемизм, от которого опять же не больно, – но не потеряем ли мы его снова? Я бы сказала, что в состоянии дубликата я реже испытываю так называемую душевную боль, а если и испытываю, то она далеко не такая интенсивная, как я помню. Тут воспоминание расходится с ощущением. Но в данном случае это она – душевная боль. Будто замотанная в несколько слоев плотных пыльных портьер, но точно она.

Чтобы унять боль, я решила возобновить вечерние пробежки – так делали герои книг и фильмов, и по сценарию им обычно становилось легче и никто не плевал печенью. Но как только я добежала до моего уютного кладбищечка, которое я не увидела даже, а почуяла слева от себя некоей оранжевой, физалисовой, пергаментной волной шероховатого тепла, я увидела странную сгорбленную фигуру – ровно на моей тропинке, на моем пути.

Шпион? Тот, кто жег костры? Ой, лучше бы мне не знать, кто их жег.

– Добрый день, – вежливо сказала я, хотя была темная ночь.

– Ищу кота, – ответил шпион голосом бабки. Я подсветила шпиона фонариком телефона – оказалось, это и правда бабка, очень ветхозаветная, легкозаметная, отчетливая. – Кот убежал. Я тут живу на краю леса.

Какой край леса, бабка. Это не лес. Врешь.

– На краю леса в многоэтажках? – переспросила я.

– Я живу на краю леса, и кот убежал, – неприветливо, упрямо сказала бабка.

Из-за облаков вышла луна, и я заметила, что у бабки трясется голова. В лунном свете это смотрелось устрашающе.

– Где живете? – спросила я. – В многоэтажках тех, спрашиваю?

– Не помню, – сказала бабка. – Там где-то. В доме где-то там. Кот убежал.

Я бы вернула бабке кота, но что-то во всем этом было глубоко не так – как-то слишком быстро старушка перешла к делу.

– Ищу уже три дня тут, у всех спрашиваю, – уточнила бабка. – Никто не знает. Где живу – не знают, где кот – не знают.

– Покажите фото кота, – попросила я.

Бабка полезла в карман пальто за телефоном. Шло время. Я заметила, что у нее дрожат руки. Паркинсон? В этом состоянии не копируют – этика. Никто не должен страдать. Тем более Паркинсон и Альцгеймер лечатся, и последняя бабушка, которая этим страдала, умерла лет десять назад. Нейрозомби? Как проверить?

Я протянула к бабкиному лицу руку с кольцом и подсветила ее фонариком телефона.

– Видите кольцо? – спросила я.

Бабка неожиданно проворно, перестав трястись, схватила меня за кисть руки (я почувствовала тень боли – кисть когда-то была вывихнута, перетянута ожоговым бинтом, сшита хирургическими скрепками, изломана, раскрошена, откуда это воспоминание?) и мгновенно сняла губами с пальца кольцо. После этого уставилась на меня сияющими лунными глазами. Рот ее был захлопнут на жестяную пуговичку, как чужой украденный кошелек.

– Плюнь! Плюнь! – заорала я. – Плюнь немедленно!

Я затрясла бабку за плечи. Бабка вращала глазами и молчала. Ее немножко колотило, но это уже от кольца. Чертов зомби.

– У меня, у меня твой кот, – сказала я. – Я тебе его отдам, а ты вернешь кольцо, да?

Бабка кивала и вся тряслась. Я вцепилась в воротник ее пальто и не могла отпустить, опасаясь, что она рассыплется в пепел, прах и сухую глину.

Я потащила бабку к нам домой. Сделать это было несложно, она была как под наркотиками – ее мягко, влажно колотило, она заупокойно, благостно перекатывала во рту мое кольцо и катилась за мной, как разбухший от нечаянной речной воды чемодан-утопленник на неожиданно крепких костяных колесиках.

– Еще немного, – бормотала я, толкая бабку перед собой, словно у нее и правда были колесики. – Я тут рядом живу. Бегаю тут каждый вечер. Сейчас отдам тебе кота твоего. Мы его уже в приют хотели. В смысле, какой приют, выбросить думали, он вредный. Отдам кота, а ты кольцо выплюнешь – правильно?

Бабка продолжала кивать и трястись – возможно, она все-таки тряслась, потому что Паркинсон. Кто же у нее умер, неужели все внуки сразу, почему, что случилось? Кто еще запомнил старушку таким валким, колесным сгустком упрямства, неудобства и тревожной самостоятельности? Явно мешала всем, путала имена внуков, терялась, уходила из дома и забывала адрес, имена и число своих котов, которых у нее, вероятно, было устрашающее, насекомое, колоническое (муравьи, термиты, коты) количество, – и вот, пожалуйста, никакой любви не запомнилось, лишь темная ночь, болезненная фиксация на котах, самые неприятные симптомы, нежелание сотрудничать, странная речь. Я тоже почти ненавидела бабку, а еще больше – ее внуков. Никто из них не запомнил, как она пекла им пирожки (и тут же осеклась: не нужно нам пирожков! не хватало еще завести, помимо кота, заботливое зомби нейробабки – тут, как видишь, моя собственная речь тоже начинает уходить в сторону, сворачиваться вокруг сути хватким тестом пирожка, порожним текстом про этот неописываемый порожек – дойду ли я до сути? скажу ли, за чем охотилась на самом деле, если это была охота? Мне необходимо сообщить буквально пару фраз, два-три абзаца, один или больше одного тезиса – но я отпускаю эту историю, как полураздавленную мышь, тлеющую угольком надежды, лишь на два-три дымчатых, прощальных мышиных шага вперед, чтобы когтистой лапой подтянуть ее обратно и не дать сбежать). Чертовы внуки, чертова бабка.

Наконец я затащила ее домой. Мужа, к счастью, там не было – наверное, он все же нашел себе кого-то, как я и мечтала. Кот бабку узнал тут же, залез на нее, начал выть.

Бабка молчала. Это бабка Фуко, поняла я – бабка как фигура молчания. Я раздвинула кошачьи шерстяные чертоги локтем и потрясла перед бабкиным ртом ладонью.

– Плюй кольцо, плюй кольцо давай, – повторяла я. – Кота твоего вернула, как обещала? Вернула. Давай кольцо теперь. Кольцо давай, ну. Плюй! Плюй, тебе говорят.

Бабка молчала, вцепившись в кота, ее трясло еще сильнее – как будто в квартире провели неисправный лифт и его теперь чинят какие-то не менее неисправные сущности. Сейсмичность ситуации меня пугала, я заметила, что у меня тоже трясутся руки – сейчас придет муж, а я притащила в дом зомби.

Тогда я засунула бабке палец в рот и начала выковыривать кольцо. Во рту у бабки было темно и влажно, как в чужом кошельке.

Выковыряв кольцо, я тут же надела его на палец и поразилась сама себе. Все-таки я смелее, чем я думала. Может еще человек чем-то себя удивить после смерти, ох может.

– Мне надо помыть руки, – сказала я бабке, скорее для того, чтобы сделать что-то нормальное в этой ситуации. Любой нормальный человек бы помчался мыть руки. На самом деле я хотела, чтобы они с котом исчезли; это был первый раз в моей – как мы это назовем? мы должны уже это назвать? – когда я находилась рядом с одним и более существами, не имеющими сознания, но осуществляющими тем не менее некое бытие.

Бабка взяла в рот ухо кота и начала его сосать. Кот, кстати, выглядел абсолютно счастливым, его не волновало то, что бабка его фактически поедает, – это была какая-то бабка оральной фиксации, ненавижу твоих внуков и их безразличную, жестокую память, я их найду, обещаю тебе, я их найду и уничтожу.

– Куда вас вести? – спросила я.

– Не знаю, – ответила бабка и поставила кота на пол, моментально очнувшись.

Кот выскользнул за дверь – оказывается, она была приоткрыта. Бабка пошла за ним. Выходит, кот знал, куда идти. Он шел домой.

Вот почему бабка искала кота, поняла я. Кот знал, где дом! Она все эти три дня блуждала по лесопарку не потому, что искала кота, а потому, что искала дом, о котором знал кот!

Я выскользнула за дверь вслед за котом и бабкой, спустилась вниз, пошла за ними. Кот стелился в лунном свете, как электрический скат. Бабка и ее мнимые колесики будто на самом деле превратились в автомобильчик или аэросани – она буквально катилась за котом.

– Сколько у вас котов? – попробовала я поддержать small talk, чтобы понять, почему я вообще за ними следую.

– Двенадцать, – с готовностью ответила бабка.

– Как же вы, черт подери, поняли, что одного потеряли?

– Худо стало сил не было радости не было, – монотонно сообщила бабка.

– А от остальных одиннадцати что, не было сил и радости?

– Были. Но когда пропал, сразу стало меньше ровно один кот. Всего стало меньше. Очень худо стало. Остались нормально коты, много остались, но все равно меньше ровно один – и все, слегла. Пошла искать. И забыла все, где живу, как зовут. Теперь помню все. Живу где-то. Зовут как-то. Есть память. Просто к ней не добраться никак. Но теперь доберусь.