Татьяна Захаренко – Вильнюс и Паланга: Отражение и Симфония (страница 2)

– Наверное, немногие монастырские колодцы уцелели с тех времён.

– А этот живёт, хотя в нем нет уже воды, но он «видел» разные эпохи: расцвет униатства, царские репрессии, советское время и возрождение монастыря. А сейчас стал просто историческим артефактом.

В непосредственной близости от Базилианского монастыря и церкви Святой Троицы находится важный духовный центр православия в Литве – это православная церковь Святого духа и Свято-Духов монастырь, основанный в 1567 году.

Эти два монастыря, находящиеся буквально в нескольких минутах ходьбы друг от друга, представляют интересный контраст:

Базилианский – бывший униатский, с подземельями и мрачной славой.

Свято-Духов – всегда остававшийся православным, светлый и торжественный.

Интересно, что в XIX веке, когда Базилианский монастырь перешёл к православным, Свято-Духов монастырь стал главным духовным центром для верующих.

Церковь Святого духа – единственный православный храм в Литве, построенный в стиле виленского барокко. Свято-Духов монастырь – ещё и единственный в Литве действующий православный мужской монастырь. Здесь находится резиденция митрополита Виленского и Литовского. При монастыре работает духовная семинария.

Прохор с Верой зашли во внутрь. Тяжёлые дубовые двери с коваными петлями XVI века бесшумно закрылись за ними, отсекая шум городских улиц. Воздух внутри был густым от запаха ладана и старого дерева, а свет сотен восковых свечей отражался в позолоте иконостаса, создавая ощущение, будто они попали внутрь драгоценной шкатулки.

Интерьер отличается богатым пышным убранством XVIII века, главным акцентом является деревянный иконостас 1753 года. Он содержит 120 икон, расположенных в семь ярусов – это самый высокий иконостас в Литве.

На самом верху «Распятие» окружено херувимами, вырезанными из липы с такой тонкостью, что их крылья казались полупрозрачными.

– Здесь все иконы особенные. Говорят, монахи писали их, смешивая краски с миром от мощей.

Они подошли к шатру с мощами. Три серебряных раки, украшенные византийскими орнаментами, стояли под балдахином из парчи. Воздух здесь был сладковатым, как в старом лесу, где смола столетиями сочится из сосен.

– Антоний, Иоанн и Евстафий… Их мощи не тлеют уже пять веков. А вон тот ковчежец, – тихо проговорила Вера и указала на небольшой золотой реликварий в форме креста под стеклом. Внутри виднелся тёмный фрагмент дерева с едва заметными прожилками.

– Под шатром с мощами хранится частица Животворящего Креста, привезённая из Константинополя в 1570 году.

– Частица того самого Креста, – прошептал Прохор.

– Еще в крипте храма находится уникальный «плачущий» список Остробрамской иконы. И, по преданию, в 1812 году, когда французы вошли в Вильнюс, из глаз Богородицы потекли кровавые слёзы.

В этот момент, когда они шептались, из-за иконостаса вышел пожилой свя-щенник с длинной седой бородой и в выцветшей рясе.

– Я услышал ваш рассказ и мне понравилось, что вы пришли к мощам с чистыми помыслами, – сказал он, и его голос звучал так, будто доносился из глубины веков.

Вера лишь кивнула, не в силах найти слов.

– А как можно увидеть список с Остробрамской иконы, – осмелев, спросил Прохор.

– Крипта сейчас закрыта. Можно увидеть только во время крестных ходов, или на Купалье и ещё в день памяти виленских мучеников.

– Расскажите, пожалуйста, про эту икону? – попросила Вера.

– Икона написана на дубовой доске из того же дерева, что и оригинал в Острой Браме. В её оклад вмонтированы три камня с Голгофы, привезены были паломниками в XVII веке. По краям – выгравированные строки на старобелорусском языке: «А хто сьвятыню прадасьць – той сьлёз ня сьціраць» или «Кто святыню предаст – те слёз не утрут». Икона в крипте плачет не всегда. Можете спуститься и посмотреть. Для вас сегодня сделаю исключение.

С этими словами он указал на узкую каменную лестницу за алтарём, ведущую вниз. Когда они начали спускаться, оттуда потянуло сыростью подземелья, и свечи в руках затрепетали. Ступени под ногами были истёрты посередине.

Внизу их встретила полутьма. Тишину крипты нарушил лишь звук падающих капель. В дальнем углу крипты висела икона Остробрамской Богородицы, освещённая лишь одной лампадой.

И Вера ахнула – по лику Пречистой действительно стекали капли, оставляя на дереве тёмные следы.

Прохор шагнул ближе:

– Это… вода?

Вера осторожно коснулась одной капли и замерла, ее пальцы стали липкими. Она смотрела на свои пальцы, покрытые таинственной субстанцией. Липкая жид-кость переливалась перламутровым блеском, словно содержала в себе микроскопические частицы металла.

– Это миро, – умиротворённо прошептала она, – но не простое…

Когда они вышли из церкви, воздух улицы ударил им в лицо свежестью после тяжёлой атмосферы крипты. Вера прижимала к лицу ладони, стараясь сохранить остатки липкого мира на пальцах – оно уже начало подсыхать, превращаясь в тонкую перламутровую плёнку.

Внезапно миро на руках Веры вспыхнуло голубоватым светом, и они одновременно ощутили лёгкий толчок под ногами – будто где-то глубоко под городом сдвинулась каменная плита. Последние капли мира на руке Веры пульсировали в такт их шагам, словно обратный отсчёт перед тем, что было спрятано веками.

Невдалеке они заметили ещё один из выдающихся памятников раннего барокко – это костёл Святой Терезы, построенный в 1650 году. Этот храм – важная часть историко-архитектурного ансамбля района, создающая удивительный контраст с православными и униатскими святынями. Построен костёл был на средства канцлера Великого Княжества Литовского Альбрехта Станислава Радзивилла для ордена босых кармелитов. Как и Базилианский монастырь, он сильно пострадал во время наполеоновской оккупации.

Фасад из разноцветного (чёрного, красного, белого) мрамора переливался в лучах солнца. В нише над входом скрыта «поющая» статуя святой Терезы – при определённом угле ветра она издаёт звук, похожий на голос ребёнка. Под алтарём находится «камень согласия» – по преданию, на нём примирились православные и католики после Брестской унии. В 1702 году шведы вывезли из костёла «золотую розу», подаренную папой Урбаном VIII, и её следы затерялись в Стокгольме. Здесь находится орган XVIII века с сохранившимися оригинальными трубами.

Вера провела пальцем по выцветшей резной розе на портале, где среди листьев проглядывали странные символы: змея, кусающая хвост, семиконечная звезда и цифры «1635». На портале вдруг засиял уроборос – луч заката попал точно в змеиный глаз.

– Это не просто храм, – прошептала Вера, разглядывая загадочные знаки. – Говорят, здесь где-то спрятан ключ от «Виленского эликсира» – удивительного рецепта, который искали все алхимики Речи Посполитой.

Кармелитский орден славился знаниями в травничестве. В монастырском саду выращивали редкие растения. Из них готовили «Трехгорный бальзам» – лечебный эликсир XVII века. При изготовлении использовали астрологические календари, например, посадку растений производили по фазам Луны. Поливали водой, настоянной на янтарной крошке. Выращивали редкие травы: такие как, балтийский янтарник, ныне исчезнувший вид полыни, виленский золотоцвет – это местная разно-видность бессмертника, корень Витовта – легендарный аналог женьшеня и многие другие.

В 1812 году французы вывезли из монастыря, как «военную добычу», уникальный гербарий трав, составляющий бальзам. Рецепт лечебного эликсира затерял-ся во времени. Хотя, старое предание гласит, что последний флакон замурован в статуе Святой Терезы внутри костёла.

В саду кармелитов Вера сорвала небольшой листик золотоцвета, потёрла его в руках и подумала: «Кажется пахнет так, как в описаниях бальзама, сохраню в герба-рии моих странствий».

Вот так пройдя пять веков на пятистах метрах, Вера с Прохором, словно на машине времени, перешагнули через разные эпохи виленской истории, где каждый камень шептал им свою тайну.

Они ступали по старой брусчатке, которая помнила: стук посохов базилиан, когда те спешили на утреннюю молитву; звон шпор наполеоновских офицеров, грабивших монастырские подвалы; тихие шаги алхимиков, искавших в сумерках редкие травы для эликсира.

Вера с Прохором свернули на улицу Диджёйи или Большую Замковую – одну из самых старых в Вильнюсе. А за углом их поджидал старый аптекарь с дубовой шкатулкой в руках и приговаривал: «Найдите эликсир. Он давно потерялся и смешался с пылью этих старых улиц».

Вера с Прохором остановились и удивлённо переглянулись. Аптекарь медленно открыл перед ними шкатулку. Внутри на бархатной подкладке лежали: засохший лист, осколок стекла от бутылочки и небольшой ключ.

– Здесь лежит главный ингредиент эликсира – это золотоцвет. Осколок от бутылочки еще помнит тот настоящий запах. А ключ – от дома, где Альберт Казимир варил свои зелья. Дом на Литерату, 5 – его бывшая алхимическая лаборатория, где пытались воссоздать эликсир, добавляя туда мечту и кровь дракона, – голос аптекаря внезапно стал твёрдым, как виленский булыжник.

– Мечту? – удивлённо спросила Вера.

– Мечта – это не метафора, – аптекарь внезапно сунул Вере в руку янтарную призму. – Это последний ингредиент. Тот, что хранится в…

– Где?

Вера не расслышала последних слов аптекаря, она зажала в руках шестигранник янтаря и вдруг почувствовала, что Вильнюс – и есть этот рецепт. Его воздух со смесью дыма костёльных свечей и осенних листьев; камни, в которых записаны истории шагов и тишина двориков – это и есть те самые главные ингредиенты, без которых не получится Виленский эликсир.