Татьяна Виноградова – Я говорю с тобой, судьба (страница 4)

Конечно негде! То ли дело сушить бельё на вершине сопки. Верёвок для этого за домами сколько хочешь растянуто. Утренним морозцем бельё схватится, затвердеет, потом на солнышке отбелится, а к вечеру разгулявшийся ветер подхватит его, сорвёт с верёвки и унесёт куда подальше. А ты потом ищи по всей сопке простыни, чтобы снова постирать. Романтика.

Стирка белья занимала целый день. Сейчас никто и не помнит, что стиральная машина представляла собой открытый бак, в котором крутилась вода вместе с бельём, а сверху – несложный механизм для ручного отжима. Натаскать воды в машину, нагреть кипятильником – и вот тогда уже стирать.

Раз в неделю в небольшой магазинчик на территории части привозили продукты из военторга: сметану, колбасу, сосиски. На семью можно было купить литр сметаны и один килограмм колбасы, а очередь за этими деликатесами занимали с самого утра.

Если отключали свет, иногда на целый день, то в части начинал работать дизель, но его мощности не хватало на жилые дома. Через некоторое время в колонке заканчивалась вода, накачиваемая электронасосом, а потом холодели и батареи отопления.

Дочь, как и все другие дети, часто болела. Врача из детской поликлиники не всегда можно было вызвать на дом. Машина неотложной помощи часто ломалась, и приходилось везти больного ребёнка к врачу в посёлок. А на чём? На автобус надежды мало, в части уазик не допросишься – там свои боевые задачи. Выкручивайся как хочешь.

После того как в соседнем доме, захлебнувшись от кашля, умер одиннадцатимесячный ребёнок, я решила на зиму вернуться домой к родителям. Надо сказать, Валера не настаивал, чтобы я всегда жила рядом с ним, понимая, как мне трудно. Но что это за семья, когда жена – в Ленинграде, а муж – на Дальнем Востоке?

Сейчас я хотела бы переписать ту давнюю историю. Не раз я возвращалась в те дни, когда оказалось с пятимесячным ребёнком в далёком приграничном посёлке.

Прошлое нельзя изменить, но можно изменить отношение к нему, и тогда удивительным образом меняется настоящее. Не так важна ситуация, как наши мысли о ней. Нет смысла бежать от трудностей, но совсем необязательно рыдать и обижаться на судьбу. От этого только хуже. Радость не зависит от географического положения и условий проживания. Чтобы быть счастливым, не обязательно жить в Санкт-Петербурге и Москве.

Моя дочь, которая жила в одной со мной маленькой комнате, с теплотой вспоминает детство. В одних и тех же условиях я плакала, а моя дочь радовалась. Радовалась солнцу – в Приморье больше трёхсот солнечных дней в году, радовалась чистой воде из артезианской скважины, которую можно было пить безо всяких фильтров, радовалась подругам и свободе.

Судьба так распорядилась, что я училась быть женой и матерью не в самых лучших, почти суровых условиях, и выдержала этот урок. Всё рано или поздно заканчивается.

Глава 4. Работа инженером

Поздней осенью я вернулась в Ленинград. Но любимый город не мог заменить мне мужа – я скучала по нему. Мы писали друг другу трогательные письма, и я ждала, когда он приедет в отпуск.

Дочь подросла, и я всё-таки решила узнать, что значит быть инженером. Благо мама согласилась посидеть с Олей на период моего эксперимента. По-другому этот опыт я не могу назвать.

В советское время после института молодой специалист должен был отработать «по распределению» три года. Собиралась комиссия уважаемых людей: директоров заводов, представителей предприятий. Студентов, защитивших дипломы, вызывали по одному и решали, кого куда направить.

Меня распределили на машиностроительный завод. Но мой муж был военным, и это давало возможность получить свободное распределение. Я принесла справку и могла работать там, где хочу. Предполагалось, что я найду работу по месту службы мужа. Какая могла быть работа по моей специальности «системы автоматического управления летательными аппаратами» в посёлке Пограничном Приморского края? А многие мне после окончания института завидовали. Кто-то даже говорил, что очень удачно начать работу на Дальнем Востоке – там больше возможностей построить карьеру.

В нескольких трамвайных остановках от меня, а жила я тогда с родителями на Гражданке, был Научно-исследовательский институт телевидения. Очень хорошее, даже милое, как мне показалось, название для начала трудовой деятельности. Зимой я и решила туда устроиться инженером. Меня охотно взяли в лабораторию, занимающуюся в тот момент проектированием космического туалета. А что? Дело нужное. Но до серьёзных разработок и схем меня, конечно, не допустили. Я подбирала детали в соответствии со спецификацией.

В лаборатории нас было всего семь человек: четверо мужчин и три женщины. Светлое просторное помещение, большие окна, выходящие на проспект. Зима в то время смягчила нрав, оттепели сменялись заморозками. Снежная каша разлеталась из-под колёс машин. Крупные капли дождя, перемешанные со снегом, барабанили по подоконнику. За окном сплошная серая пелена короткого зимнего дня.

Мужчины в лаборатории часто собирались кружком над какой-нибудь электрической схемой и обсуждали, как и куда должен течь ток. Все чертежи тогда были только на бумаге. Солидные и опытные инженеры спорили, водили карандашами по чертежу, что-то друг другу доказывали и были довольны, когда находили верное решение. Для меня всегда это было тёмным лесом. До сих пор не понимаю, как я в институте на экзамене получила пятёрку, без запинок объяснив работу мультивибратора. Наваждение какое-то.

Институт телевидения жил своей жизнью. На его территории были бассейн и спортивный зал, в котором проводились соревнования. В обеденное время мужчины тренировались, а женщины плели макраме – ажурные полотна из суровых ниток. Можно было сплести изящное панно на стену или украсить цветочный горшок. Один из горшков с вьющейся традесканцией висел в таком узорчатом бежевом кашпо на стене рядом с производственным календарём.

О здоровье сотрудников умственного труда думали уже тогда, и были специальные перерывы в работе для производственной гимнастики, которая транслировалась по радио. Очень редко профсоюзная комиссия проверяла, по назначению ли потрачено выделенное время. Обычно женщины во время гимнастики продолжали плести макраме, а мужчины выходили покурить.

По институту можно было свободно прогуливаться, но вот выйти за проходную – ни-ни. Только с разрешения начальника отдела. Его резолюция проставлялась на специальном бланке, и часы отсутствия работника вычитались при расчёте заработной платы. Одним из поводов для «свободной» прогулки были продуктовые наборы.

Перед лихими 90-тыми страна вступила в полосу дефицита. Выбор продуктов в магазинах был ограничен. Товары не лежали на полках в ожидании счастливых покупателей, как сейчас. Их «выбрасывали» и тут же расхватывали. Вот тогда и появились эти самые наборы со всякой вкуснятиной, чтобы сотрудники не бегали после работы по очередям.

И надо же было такому случиться, что, мчась по коридору института за продуктовым набором с индийским чаем и твердокопчёной колбасой, я наткнулась на Пашку!

Пашка на год раньше окончил наш институт и к тому времени освоился на новом месте работы. Не знаю, каким он был инженером, но в волейбол играл лучше всех.

Как он мне нравился в институте! Дыхание замирало, а сердце трепетало, стоило только его увидеть! Кареглазый блондин и организатор театрального кружка, в который я ходила целый год исключительно из-за него. Он не мог не нравиться девчонкам. Все попытки обратить на себя внимание закончились полным провалом. С подругой мы разрабатывали целые схемы возможного его охмурения. В институте таких, как я, было предостаточно, и я оставила надежду.

Пашка спросил, как я здесь оказалась, чем занимаюсь. На следующий день я весь обед болела за его команду, и они выиграли у нашей лаборатории. Вечером мы встретились, как будто случайно, на проходной и вместе дошли до автобусной остановки. Скоро это вошло в привычку: после окончания работы я всё чаще встречала его в вестибюле. Отдел, в котором работал Паша, заканчивал работу на 15 минут раньше, и он ждал меня у проходной. Мы шли вдоль здания института, переходили шумный проспект, ждали автобусов на остановке и разъезжались по разным маршрутам.

В тот день я не увидела его в вестибюле среди сотрудников, спешащих домой, огорчилась и невольно замедлила шаг. На улице я чуть не поскользнулась на ступеньках, зажмурившись от внезапно прорвавшегося сквозь облака солнца. Пашка подхватил меня сзади под локоть:

– Пойдём в кафе, расскажешь, что там в институте было в последний год? Какие спектакли в театральной студии играли? – смеясь, предложил он.

Боже, как я мечтала об этом в институте! Чтоб вот так, вдвоём с Пашкой. Я слушала его, смотрела на вьющиеся кудряшки волос, торчащие из-под шапки, и сама себе не верила.

– Хорошо, – согласилась я, раздумывая, стоит ли признаваться, что после его ухода театральная студия потеряла для меня всякий интерес. – Ты знаешь, перед дипломом было так напряжённо, времени ни на что не хватало.

В маленькой кафешке мы сидели друг напротив друга на пластмассовых стульях, вспоминали стройотряд, спектакли, преподавателей и экзамены. Я как будто снова стала беззаботной, никуда не спешащей студенткой. Неторопливо ела корзиночку с воздушным зефирным кремом, смахивала с губ крошки и смотрела на такое знакомое смеющееся лицо.