Татьяна Устинова – Песики&Детектив (страница 3)

– Тот самый, который помогал графу хоронить пса?

– Именно он. Но и это еще не все. У Рыкова вдруг, откуда ни возьмись, появились весьма приличные деньги: аж на крупную сапожную мастерскую и хороший каменный дом. При Никите Митрофановиче, сыне Рыкова, мастерская превратилась в небольшую фабрику, а потом и в большую.

– Ага. Видать, хорошего отступного дали этому Митрофану за молчание, а, Платон Платонович?

– Я тоже так думаю. Митрофан Рыков, полагаю, стал свидетелем убийства Машеньки. Возможно, шантажировал хозяина, и граф откупился от него.

– И дороги всех четырех разошлись в разные стороны. Меньше всего повезло несчастной Машеньке…

– Да уж, бедная девочка! Ее дорожка привела на деревенское кладбище села Елесеево; Павел Дмитриевич уехал за границу, как мы это видим из писем, и с концами; Арчибальда похоронили; а старый граф остался один – доживать свой век. В горе и, надеюсь, раскаянии.

– Любовь – злая штука. Кстати, вы бы не могли показать мне комнату Машеньки?

Плещеев поморщился:

– Там требуется ремонт. Обои отклеились, и вообще…

– Да ладно вам – такая история!

– Какой вы! Хорошо, в качестве исключения, как сыщику. Прошу вас. Только возьму в кабинете ключи.

Через пару минут, гремя связкой ключей разного калибра, Плещеев отпирал дверь в комнату несчастной жительницы этого дома, благодаря своей красоте ставшей яблоком раздора между соперниками – отцом и сыном.

Это была та самая комната, которую видел с улицы в своем сне Андрей Крымов. Детектив обошел обитель бесприданницы, скромную, но хорошо обставленную, как ни странно, в полной мере сохранившую дух того времени.

– И как все это не разграбили? – Он кивнул на старинный буфет с резным орнаментом, за стеклами которого хранилась посуда. – Большевики, я имею в виду?

– А его как раз большевики-комиссары и облюбовали. Вот кто любил помещичье добро: перины пуховые, столовое серебро. Позже, во время войны, тут жил посол дружественной Югославии. А после войны решили сделать краеведческий музей. Так он и дотянул со старыми мебелями до наших дней. А картины в подвалах обнаружили прямо под домом, среди прочего хлама.

– Буфет и впрямь красавец, – трогая искусную резьбу, заметил Крымов. – А что это за выщербина? – Он аккуратно провел пальцами по нижней раме высокой створки буфета. – На пулевое отверстие похоже…

– А это и есть пулевое отверстие, уважаемый Андрей Петрович.

Крымов обернулся:

– Да ладно? Это то, о чем я думаю?

Плещеев хитро сощурил глаза:

– Вопрос: о чем думаете вы?

– Не верю. Вот так, спустя сто двадцать лет?

– По преданию, это как раз та пуля, что убила Машеньку Черкасову, а потом угодила в буфет.

– Вот оно что. Я открою? Ключ-то в замке.

– Будьте так любезны.

Крымов провернул ключ и бережно открыл створки. Подвинул старинный фарфор, тщательно все осмотрел.

– А тут следа от пули нет.

– Вы очень внимательны. Он есть, я сейчас вам покажу. – Старик загремел ключами, нашел нужный, воткнул в замочную скважину правого ящика буфета, выдвинул его и, вытащив резную шкатулку, поставил ее на столешницу. – Антикварная шкатулка из ореха для писем и безделушек с расписной вставкой под эмаль на крышке. Вот смотрите, еще одно отверстие.

– Милая вещица. – Детектив взял произведение искусства в руки, долго рассматривал шкатулку, прикладывал ее к створке буфета, вновь рассматривал и прицеливался острым глазом опытного следака.

– Да, траектория совпадает. Вы правы. Но пуля только вошла в шкатулку. Задняя стенка цела.

– Именно так.

Шкатулка с пасторальной миниатюрой, чуть потрескавшейся, была заперта.

– Откроете? Уверен, у вас и от нее ключик найдется, а?

– Еще как найдется, – усмехнулся Плещеев, быстро нашел в связке крохотный ключ и отпер замок: – Пожалуйте, господин сыщик.

Крымов открыл шкатулку. Письма, старые открытки. Скорлупа грецкого ореха в причудливой и тесной серебряной оправе – тоже своего рода произведение искусства. Одна половинка – из чистого серебра, но с тем же «ореховым» рельефом.

– А это что за безделушка? – повертев скорлупу в руках, спросил Крымов. Потряс у самого уха, но ничего не услышал.

– Безделушка, она и есть безделушка. Я так думаю.

– А что внутри?

– Если ударить молотком, можно и посмотреть. Но как-то жалко. Думаю, просто ореховая скорлупа в оправе. Чья-то причуда.

– Значит, пуля из пистолета графа остановилась в этой шкатулке. Тут закончилась ее кинетическая энергия, которую ученые еще называют живой.

– Выходит, что так.

– А графский револьвер сохранился?

– Два из трех его револьверов есть. Они в экспозиции. Это вы к чему?

– Отверстие от пули – по нему можно определить марку оружия. Что за револьверы были у графа?

– Французский револьвер «Лефоше»…

– Знаю такую марку, образца 1853 года.

– Верно. Трехлинейный револьвер системы «Наган»…

– Образца 1895 года – русская классика.

– Тоже верно. И третий, его упоминают только в письмах. Это итальянский револьвер «Бодео», образца?.. – Старичок внимательно посмотрел на гостя. – Ну же?..

– Не помню, увы.

– 1889 года. «Солдатская модель» без защитной скобы на спусковом крючке.

– Да вы знаток оружия, Платон Платонович.

– Ваша правда, но только отчасти. Я посвятил долгие годы графскому роду Оводовых. Поневоле начнешь разбираться в разных вещах, которые ценил сам граф. В стрелковом оружии в том числе.

Крымов достал телефон, сделал снимки комнаты бедной Машеньки, прицельно сфотографировал легендарный буфет. И с особой тщательностью – пулевые отверстия в буфете, в шкатулке. А потом, уже в комнате графа, щелкнул и графские пистолеты. Для своей визуальной коллекции.

Вскоре они попрощались.

– Да, Платон Платонович, забыл спросить. Обувная фабрика, созданная Никитой Митрофановичем Рыковым, – что с ней стало дальше?

– В революцию отошла государству, там шили сапоги для Рабоче-крестьянской Красной армии. Но и после Гражданской войны фабрика продолжила работу. Шила ботинки «скороходы», называлась «Волжский скороход».

– Слышал о такой.

– Разумеется, слышали. В перестройку фабрику приватизировали, и помещения отдали под торговый центр.

– А потомки Рыковых сохранились?

– Есть один, – отчасти насмешливо заметил Плещеев, – спятивший кошатник Петр Семенович Рыков. В юности мы дружили, но потом насмерть разругались. У них, видите ли, в семье передавалось из поколения в поколение враждебное отношение к Оводовым. Это перенеслось на сам музей и тех, кто его опекает, посвятил свою жизнь Оводовым.

– На вас?

– Именно так.

– А-яй-яй. И почему?

– Видать, нехорошо они разошлись – Дмитрий Иванович Оводов и Митрофан Рыков. Я же не просто так сказал, что ушел слуга из этого дома с неприлично большой суммой денег. У нынешнего Рыкова, Петра Семеновича, есть огромный домашний архив, он же краевед у нас; но меня и моих учеников он к этому архиву на пушечный выстрел не подпустит.