Татьяна Успенская-Ошанина – Живу, пока люблю (страница 41)
«Только от потери нельзя очистить кровь», — думает Евгений.
Как перед смертью, как в кино, проскальзывает перед ним жизнь — после гибели Елены. Он умер вместе с Еленой. Жива лишь физиологическая оболочка, со своими отправлениями и вздорной энергией.
— Мимо ристалищ, капищ… — начинает Вера читать Бродского.
И снова недоумённый взгляд Ильки встречается с его взглядом.
— Давай-ка теперь ты, Жешка, расскажи нам о том, как ты в ЦИТО лежал, — неожиданно говорит Илька. — Я обхохотался, когда ты рассказывал. Про дядю Васю.
Удивлённо смотрят дети на Ильку, а потом оба поворачиваются к нему и смотрят на него. Смотрят жадно, как маленькие ждали сказки.
— Па, а у нас был дядя Вася в гостях? Мы знаем его?
И неожиданно становится просто. Евгений видит невысокого, коротко подстриженного человека с поднятыми вверх скрюченными руками.
— Нет, Вадька, это просто дядя Вася. Он — горняк, всю жизнь в забое провёл. А что делают люди, выходя ежедневно из забоя? Пьют. Вот дядя Вася и был хронический алкоголик, каждый день должен был обязательно выпить. Когда вышел на пенсию, купил под Москвой участок, построил себе домишко и там жил. И вот под тот Новый год он достал чистый спирт и, естественно, напился. Вышел пописать. В трусах. Рассказывал он про это так: «Помню, подошёл к забору, а проснулся уже в ЦИТО».
Он взялся за забор и заснул.
Его привезли, а он весь звенит, так был обморожен. Привезли его со скрюченными руками. Шансов, чтобы человек выжил, — ноль. Без еды, почти без закуски, чистый спирт пил. И, представь себе, спасли. Он отогрелся, и кровь начала функционировать. В обычной ситуации при обморожении кровь свёртывается, и всё. А со спиртом, оказывается, нет.
У него единственная проблема была: он не мог отыскать руки и ноги. Нервы не работали. Проснулся, стал искать руки. Ищет, а рук нет. Руки не работают. Надо их разрабатывать, ждать, когда нервы прорастут.
Жить без водки он не мог никак. Родственники приносили ему. Но водка кончилась, и приходилось у медсестёр выпрашивать спирт. Посылали к ним меня, потому что сёстры меня любили и спирт давали.
Представьте себе, руки его были способны лишь на одну функцию — держать гранёный стакан, они замёрзли прямо в таком скрюченном состоянии.
Картина — такая. Ему в стакан наливают спирт и его руку опускают вниз, а потом отпускают её, и она со стаканом вскидывается и подъезжает точно ко рту.
Он уже стал понемногу ходить, а рук всё ещё не чувствовал. Как-то положил руку на открытую дверь. А кто-то закрыл дверь, и его палец выгнулся в обратную сторону. Он почувствовал боль и со страшным матом понёсся вихрем по коридору, хотя перед этим еле ходил.
Была у нас медсестра Лира, лет тридцати. Злая, резкая, всё только криком и наскоком. Взгляд — страшный какой-то. Она нас вечно отовсюду гнала. Мы её очень не любили. И, естественно, старались досадить ей, как могли.
Вот с ней и связана весёлая история — мы пили «мочу»!
Дядю Васю готовили к операции, чтобы поставить палец на место.
Накануне эта самая наша Лира приносит дяде Васе (он спал у окна) банку — сдавать анализ мочи. И мне за компанию — банку.
Но кто утром помнит про эти банки? Проснулись. Дядя Вася и пошёл в туалет. Вернулся, а тут — Лира.
Она вечно опаздывала и носилась как оглашённая. Ворвалась в палату и увидела, что у нас пустые банки. Налетела на нас со страшным матом.
А дядя Вася матерился ещё почище неё. Он обругал её, как смог, а потом и говорит:
— Ну что ты волнуешься? Трудно, что ли, нам сделать это? Приходи через две минуты.
Мы уже заварили себе чай, целую большую кружку (у нас были кипятильники), с лимоном. Дядя Вася приказывает мне:
— Лей чай в банки, и всё.
Я и налил полные банки.
К этому времени мне уже отсоединили руки от живота, и руки понемногу работали.
— А почему у тебя руки были присоединены к животу? — спросила Варвара. Он беспомощно взглянул на Ильку.
— Это совсем другая история, Варя. Это в другой раз. Пусть он доскажет про дядю Васю, — сказал Илька.
— Да нечего больше рассказывать. Принесли мы Лире банки, а она говорит: «Что-то странный цвету вашей мочи!»
«Почему странный? Нормальный, — говорит дядя Вася. — Хочешь, докажу, что нормальный?» — и пьёт из банки.
Лира побелела, а я едва удерживаюсь, чтобы не расхохотаться ей в лицо.
Ребята хохочут. И Вера хохочет.
— Ещё расскажи о дяде Васе или о ком-нибудь другом!
— Был ещё у нас в палате грек. Мариус. Он приехал в Россию как турист. И сразу попал в аварию на машине. Ему переломало ноги. Из «Дружбы народов» приезжали к нему всякие там послы, привозили посылки от родителей и доллары. Он прятал доллары под матрас, а ночью считал. Ну вот… а у дяди Васи уже давно не было ничего спиртного, даже мне сёстры уже не давали. Можно было бы попросить кого-то купить в магазине, но денег ни у кого из нас не было. А у Мариуса — доллары! И в котельной работал мальчик, который мог их поменять.
Недели две дядя Вася мучился. Просил у Мариуса доллары, тот не давал. Целые ночи Мариус не спал, боялся, что у него украдут деньги, но мы решили зарабатывать честным способом. И придумали…
Как-то утром Мариус открывает глаза, а мы торжественно стоим вокруг него, причём надели чистые рубашки и прицепили круглые такие значки, на которых написано «Слава КПСС», нам принесла их медсестра Зина. (К какому-то празднику КПСС изготовили такие значки.) Мы протягиваем Мариусу значок и картонку (нашли где-то похожей формы) с его именем и начинаем говорить громкие слова: «Вот твой комсомольский билет. Мы тебя, Мариус, принимаем в комсомол».
Он стал кричать, что никак нельзя — не надо, что у них в Греции за это расстреливают (у них как раз в это время был антикоммунистический террор).
Но мы оказались твёрдыми и объяснили ему, что уже поздно — он принят. И сказали ему, что, если он через неделю не выпишется, то по всем законам Советского Союза мы должны будем принять его в партию.
Громче всех хохочет Варвара. Она раскраснелась, глаза блестят, на лице написан праздник. Со времён Москвы не видел у неё такого светлого и счастливого лица.
— После приёма в комсомол ему дана только неделя времени. И он принялся откупаться от нас, а мы на его доллары добывали водку для дяди Васи.
Мариус совсем струсил. Всё время слёзы на глазах, умоляет нас не принимать его в партию.
Мы же с дядей Васей стараемся — объясняем ему, что каждый человек должен быть в строю борцов за коммунизм, что теперь он должен полностью избавиться от пережитков капитализма и так далее.
Сам Мариус — из очень богатой семьи. У родителей в Америке фабрики…
С комсомолом он ещё как-то смирился — временный комсомольский билет, что мы вручили ему, спрятал под матрас. Но партии боялся, как огня. С ужасом ждал своих визитёров. Вроде надо бы им сказать, что его в комсомол приняли (ведь с этим ему теперь придётся жить всю жизнь!), а сказать никак нельзя — ведь донесут обязательно!
Он почти не понимал по-русски, каждую минуту смотрел в словарь. А я стал немного понимать по-гречески. Вообще для меня это было просто развлечение, а дяде Васе — выгода: нужно же водку добывать!
Неделя прошла. И мы всё-таки приняли его в партию!
Он стал сам не свой, совсем перестал спать. И, начиная с утра, всё молил нас: «Выгоните меня из партии. Я готов заплатить, только выгоните!» Накануне отъезда чуть не со слезами снова просит: «Выгоните! Любые деньги дам!»
Мы ему гордо отвечаем:
— Деньгами не берём, только водкой.
И торжественно объявляем: «Изгнать Мариуса из партии — за диверсионную работу!», вручаем ему бумагу, где то же самое написано.
Потом он прислал нам из «Берёзки» целый ящик водки. Я в первый раз тогда увидел Смирновскую.
Вот так он откупился от партии. На радость дяде Васе.
— Па, а почему вы издевались над ним? Это же плохо, правда? — спросил Вадька.
— Правда, сынок. Не в себе я тогда был, сынок.
— А что ты делал в ЦИТО? — снова спросила Варвара. — Почему у тебя руки были пришиты к животу?
И снова Илька — вместо него — сказал:
— Это, ребята, другая история, не сегодня, когда-нибудь папа расскажет!
— Па, расскажи что-нибудь ещё! Ну, пожалуйста! Ещё про ЦИТО! — Варвара была необычайно возбуждена.
— Серёжу Петрова привезли в ЦИТО с Севера.
Серёжа вышел с работы в день зарплаты. Зарплату он получал большую, потому и работал на Севере. Двое детей, жена. Мороз был сильный. Сергей только купил себе новые шубу и шапку.
Его стукнули по голове и оставили в снегу, забрав с собой шубу, шапку и зарплату.
В ЦИТО его привезли, когда у него уже не было рук и ног. Двое детей, жена.
Он долго лежал у нас в палате. И всё просил убить его.