Татьяна Успенская-Ошанина – Живу, пока люблю (страница 29)

— Ну, чего опять замолчал?

— Я фактически убил человека, нашего электрика. Лет тридцать ему было.

— Это уже интересно. И за что же ты его?!

— Что такое наши операции? Они растягивают кости. Мне растянули на три с половиной сантиметра. Сперва была разница в длине ног семь сантиметров, а потом стала два с половиной. Я сказал — гвоздь. Гвоздь загоняют в стопу, чтобы стопа не шевелилась. Или через кость протаскивают две спицы, вверху и внизу. Просверливают дырки в кости. Больничные кровати — специальные: на железках висят грузы — растяжки. И ты лежишь: в эту сторону тянет один груз, кость растягивает, в эту — другой. Раз в три дня чуть-чуть добавляют грузика. Вот такой железной гирей я проломил голову электрику насквозь, гиря оказалась в голове. Он выжил, но стал идиотом.

— За что можно так с человеком?! — спросил Илька.

— В Туристе система коттеджей, домики двухэтажные, в них помещается шесть кроватей. После операции меня перевели в такой домик, на второй этаж. Домик оказался пустой. Целый день сидишь там один. Иногда заходит сестра. Но вот на первый этаж привезли девочку Наташу. Она только окончила школу. В тот же месяц они с матерью выменяли отдельную квартиру и переехали. Школу окончила, квартира — отдельная. Счастье. Наташа вышла на балкон, встала спиной к улице, облокотилась на железку, а железки вышли из стены, и вся опора рухнула. Хозяева знали, что балкон сломан, железки вставили для виду, и балкон ни на чём не держался. Ну, естественно, сам понимаешь… переезжая в новую квартиру, ни о чём таком не думаешь. Наташа вместе с балконом рухнула вниз. Упала прямо на спину, плоско. Её парализовало совсем всю, причём никаких переломов, никаких особых ушибов, ну там отдельные синяки, но они быстро прошли… У неё двигалась только голова и чуть-чуть руки. Восемнадцать лет. Дико красивая девочка. Ей делали операции одну за другой, в разных клиниках. Потом привезли в Турист и после очередной операции поместили в мой коттедж. Вместе с ней явилась нянька, которая при ней должна быть всё время. Естественно, она часто уходила. Ну, а мы с Наташей, конечно, подружились. Я вместо няньки носил Наташе еду. Книжки приносил. Она рассказывала мне о себе. Первое время у меня самого, когда видел её или думал о ней, слёзы текли постоянно, потому что даже я, ребёнок, понимал — человек уже всё, жизнь кончена. Ну что она может делать такая? Часто Наташу нужно поворачивать, то на один бок, то на другой, чтобы пролежни не образовались. Однажды к ней приехали ребята из класса. Вот это, действительно, было ужасно. Мальчики. Наверняка, в неё все они были влюблены. Конечно, они делали вид, что всё в полном порядке, всякие слова говорили, но, ясно же, она им больше не нужна.

— Ну, а электрик при чём?

— А электрик как-то ночью…

— Если тебе неприятно, не надо.

— Слышу ночью шаги в тишине, потом сдавленный крик Наташи. Не помню, как, оказался внизу. Вижу, электрик пытается изнасиловать Наташу. Он на неё забрался. Она — в ужасе. Он ей рот затыкает. Ну, я схватил гирю и со всей силы двинул. Проломил ему череп. У него мозги потекли. Долго не знал, что с ним делать. На пол-то его стащил. А дальше что? Никого нет. Пошёл искать няньку. Я весь в крови. Почти четырнадцать мне было. Потом суд состоялся. Показания снимали. Мать говорит, счастье, что электрик выжил. Пусть и идиот. Иначе мне в колонию! Меня долго потом таскали в суд. Года два тянулось дело.

— Ну, а что-нибудь весёлое было в твоём Туристе? — неуверенный голос Ильки.

— Малину собирали. — Он почувствовал, что улыбается. Проснулось легкомыслие детства. — Варенье варили.

— Вот откуда ты сластёна. А я всё удивлялся, почему, не успеем в какое-нибудь сельпо заявиться, твой первый вопрос: «Варенье есть?»

Снова он удивился себе — он улыбается!

— Малину протирали с сахаром или варили, закатывали в банки, отвозили в магазины. Наши этикетки и клеймо сбоку: типа буквы «У», на самом деле «И» — инвалиды. Страшно приятно было потом встречать. Грибы собирали. Были у нас цеха. Например, цех по переработке грибов. Грибы мариновали, закатывали в банки. В Туристе я научился валять валенки, пришивать к ним подмётки. Помимо школы нам преподавались профессии. Те, у кого руки целы, работали руками. Нас учили валять валенки, шить сапоги. Делали мы резные столы. Турист продавал их налево. Называлось это — «Изделия инвалидов». На деревообрабатывающем станке я вытачивал ножки для стульев. Не прямые, а со всякими выкрутасами. Вешалки делал. Стоячие, с рогами, что ставятся в угол помещения.

— Ну, а развлечения в Туристе были или сплошная работа?

— У инвалидов были замечательные развлечения. Например, видел ты когда-нибудь токарный станок? Болванка деревянная крутится со страшной скоростью. А все стамески — под разным углом… И ты рукой выпиливаешь. Всё делается на глаз, и надо привыкнуть всё делать одинаково.

— А при чём тут развлечения?

— А развлечение такое. Пришёл новенький. Я, например. Мне приказали встать у открытого окна — как раз напротив станка. Я и встал. А парень у станка. И вот так держит стамеску — под определённым углом. Втыкает со всей силы в эту штуку, которая на станке её крутит. Стамеска вылетает и летит ровно в окно. Ты должен успеть отскочить в сторону, иначе пробьёт тебя насквозь — насмерть. Стамеска-то заточена. Такие шуточки. Все смеются и говорят: «Ну, вот, ты теперь принят, увернулся». На самом-то деле по этому цеху всё время что-нибудь летает. А в Евпатории были свои развлечения. Шесть инвалидов угнали шестивёсельный ялик с гигантскими вёслами. Мы переплыли из Евпатории в город Саки. Представляешь, Чёрное море, и мы посередине? Еды, конечно, не взяли. Была только бочка с пресной водой. Плыли мы почти трое суток. Нас нашли на рассвете. Хочешь, ещё расскажу, как развлекались инвалиды? Уже был немного постарше, попал я в тот год в Евпаторию, кажется, после третьего класса. Ребята из группы потащили меня к затопленной барже. Устроили мне испытание. Нужно было нырнуть в один люк, а вынырнуть из другого. Вся баржа в таких люках. Люк — квадратный, большой, а воздуха там нет. «Кто нырнёт и вынырнет, тот наш человек», — было сказано мне.

— Ну, и что? Вынырнул?

— Как видишь. Но мне потом здорово плохо было. И это дети не здоровые, у всех руки или ноги не работают! У меня в тот момент совсем отказала левая рука.

— А с кем-нибудь из Туриста и Евпатории ты встречался потом? Многие живы?

— Один из моих старых приятелей повесился. Он чуть постарше меня. Женился на своей ученице. Жене было лет двадцать или двадцать три. Любовь, роман. Прожили года четыре. Он был химик, доктор наук. А сам, понимаешь, инвалид: позвоночник кривой. Ходил плохо: сначала с палочкой, потом с костылём. И вдруг — резкое ухудшение. Позвоночник совсем стал плохо держать, мышцы слабые. Ей-то всего двадцать семь лет. У неё начался с кем-то роман, и она его бросила.

— Не очень-то весёлая жизнь, Жешка. Одна польза от нашего разговора сегодня: выбросил ты её из себя и забыл о ней, так? Твоя задача — выжить. Для этого Элку вызови. Поспорь с ней, поори на неё, Жешка, как когда-то, ей выложи всё, что болит, что мне недоговорил, выброси из себя! Ну же, действуй!

4

Илька давно ушёл. Теперь к Елене и к нему один за другим идут в гости знакомцы из Прошлого. Опять Пегин. Из больницы — Свиридов, шкода, скользкий парень, лишь бы нахулиганить или пакость какую устроить. Хулиганить что, хулигань на здоровье: дерись, лазай по крышам. А он любил подглядывать, как девочки моются в бане.

«Я тебя, Элка, со всеми познакомлю, мне нужно, чтобы ты знала о каждом, с кем сводила меня жизнь, — бормочет он. — Слушай, как мы наказали Свиридова!»

— Ты чего заявился после стольких дней? Нагулялся? Отдохнул?

Он открывает глаза.

Над ним стоит Вера:

— Сигарет нет. Еды нет. Денег нет. А ты валяешься.

Под утро, когда он добрался до дома, Вера, как ни странно, спала. И Варвара спала.

В Вериных глазах — ярость.

— Чего развалился? Поедем в магазин!

— Я болен, не могу встать.

— Убирайся болеть в другое место. Давай деньги.

Он покорно суёт руку в карман брюк, достаёт выручку той, аварийной, ночи.

Вера выхватывает деньги, идёт к двери.

— Чтоб ты сдох! — шипящим шёпотом говорит она.

И после её ухода гремит: «Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!»

Он закрывает глаза, пришпиленный фразой к постели.

Раздеться вчера так и не смог, лежал пластом.

Хочется пить. Но встать и дойти до кухни нет сил.

То, что сделали Пол и Илька, сдохло — энергии нет. Елена исчезла. Она не может снова начать жить. И он должен сдохнуть, Вера права.

А Вадька ведь не знает, что он дома. Ему и в голову не пришло заглянуть перед школой в отцовский закуток — комнатёнка в пять метров, по сути, чулан.

Сколько времени лежит в забытьи, он не знает.

Вадькин голос слаб, никак не пробьётся сквозь звон и шум в голове:

— Па, выпей воды. Па, вот апельсин.

Когда он наконец открывает глаза, Вадька говорит:

— Я был в госпитале. Тамиша прислала обезболивающее. Она сердита, что сбежал. Обещает выбить бесплатное лечение. Давай я отвезу тебя обратно! Почему «нет»? Ты два дня не приходишь в себя. Я боюсь. Тебе больно? Выпей таблетки.

Так прошло ещё несколько дней. Вадька кормил, поил его утром, перед уходом в школу, и вечером, когда возвращался. Возвращался поздно. Сидел на своих компьютерных курсах: изучал программы, сдавал бесконечные тесты.