Татьяна Тронина – Паиньки тоже бунтуют (страница 12)

Стыд и тоска. Отвращение – к себе в первую очередь. Надо же, допилась до того, что устроила скандал в день рождения своей лучшей подруги, испортила праздник ей и гостям. Что обо мне подумали Никита Сергеевич и Мария Ивановна, эти святые люди, которые всегда относились ко мне как к родной дочери…

Я невольно застонала, изо всех сил сжала кулаки, так, что ногти впились мне в ладони, но боли я не почувствовала, поскольку душевные страдания затмевали все прочие ощущения.

Леша. И правда, зачем я полезла к нему с нотациями? Верно, недавний сон с его участием повлиял на меня. И вырвался наружу, стоило мне расслабиться. Это все потому, что я переживала из-за Наташи, из-за того, что Лешик не мог оценить ее по достоинству. Но, с другой стороны, мне-то какое дело до личной жизни моей подруги? До морального облика ее избранника? Да будь я хоть сто раз лучшей подругой – все равно я не имела права вмешиваться в их отношения. Давать советы Леше – иди потанцуй с Натальей…

Я опять застонала, теперь уже схватившись за голову, прижав ладони к вискам. Голова, моя голова! Словно внутри черепной коробки – не мозг, а раскаленный свинец…

Некоторое время я лежала, постанывая и корчась, и, кажется, мне не было так плохо даже в самый разгар моей недавней простуды. И вообще, хуже, чем сейчас, я не чувствовала себя никогда.

Я осторожно встала и на подкашивающихся ногах побрела к двери. Оказавшись в полутемном коридоре, где на потолке едва мерцали споты, я сперва растерялась, но все же постаралась сориентироваться. Ах да, полтора года назад тут сделали ремонт, объединив эту площадь с соседней, удачно купленной квартирой. Сейчас у Исаевых было комнат шесть… Какие-то стены снесли, что-то добавили, что-то убрали. Но, кажется, кухня по-прежнему была в том конце коридора…

В помещении стояла абсолютная тишина. Все в доме спали, одна я, как привидение, брела вдоль стены. Не хватало еще ввалиться в чью-нибудь спальню, не оберешься стыда… Однако кухню я все-таки нашла без приключений. Она была большой, многофункциональной и современно оформленной, чем-то даже напоминала кабину фантастического космолета. Включив свет, я обнаружила множество ярких, красивых гаджетов, лишь отдаленно напоминающих привычные кухонные приборы. Электрический чайник, к счастью, я нашла сразу. Потыкавшись в шкафчики, чье содержимое пряталось за мудреными дверками (с первого раза и не откроешь), я нашла чашки, ложки и чай в пакетиках… Заварив себе чай в большую кружку, я села за стеклянный мозаичный стол.

Глоток, другой. Постепенно мое физическое состояние приходило в норму.

Вдруг я заметила, что рядом со мной мелькнула чья-то тень. Повернув голову, я увидела Лешика. Он стоял у дверей – высокий, в мятых шортах, клетчатой рубашке нараспашку, босиком. Невероятно лохматый. В глаза сразу бросились его длинный нос и торчащие уши. При этом он не выглядел смешным или забавным, не вызывал желания улыбнуться. Хотя и не пугал. Просто некрасивый мужчина… Чуть прищурившись и перекосив лицо, Леша, словно боясь электрического света, вглядывался в циферблат настенных часов. «Так он не Лешик, а леший!» – озарило меня внезапно.

– Пятый час… – пробормотал он. – Ты чего тут сидишь?

– Мне плохо стало. Пить захотела, – сказала я. – Не бойся, скоро уйду.

– Я – боюсь? Боюсь тебя?! – то ли засмеялся, то ли закашлялся он. Включил мощную вытяжку над плитой, достал из кармана рубашки сигарету с зажигалкой и закурил. А затем произнес невнятно:

– Налей чаю.

Минуту я сидела в оцепенении – слуга я ему, что ли? И что за тон, даже «пожалуйста» не сказал. Однако чай ему все-таки заварила.

Леша сидел напротив, пил чай и курил, а дым от его сигареты резво уносился в вытяжку. Выглядел он и старым, и молодым одновременно. И, кажется, ему тоже было плохо. «Конечно, столько крепкого алкоголя выхлестал накануне!»

– Ты отвратителен, – тихо начала я. – Столь непривлекательного, противного и наглого мужика редко когда можно встретить…

– Мне плевать, что ты обо мне думаешь, – брезгливо перебил мои речи Леша. – Думай про себя.

– А мне плевать на твое мнение, хочу и говорю. Ты урод! Жалкий и злой.

– А ты ханжа и лицемерка, – лениво возразил Лешик, выдыхая дым кольцами и глядя куда-то в сторону. – Противная, как и все отличницы. Скрытая неврастеничка. Тявкаешь, как те мелкие псинки, которых тетки на руках носят… Вроде и не уродина, но… брр! – Он не договорил, передернул плечами, затушил сигарету в пепельнице.

У меня по коже буквально прошел мороз, от прежней разбитости и следа не осталось. Я явственно чувствовала, как ненавижу Лешу… Пожалуй, такой неприязни я не испытывала даже к мачехе. И ни разу в жизни не говорила столь злых слов, как этому человеку сейчас. И это была я – я, которая боялась обидеть окружающих, я, всегда добродушная и приветливая…

– Я хочу, чтобы Исаевы выгнали тебя из своего дома. Потому что ты никчемное ничтожество. Ты только пьешь да перекуры устраиваешь каждые пять минут, вместо того чтобы работать… Они тебя только из-за Наташи и терпят. Но ничего, и у нее скоро терпение лопнет.

– Про перекуры – это ты, наверное, от Сергеича слышала, да? – вдруг задумчиво произнес Лешик. – Вот старый ябеда…

– Старый ябеда? Да ты в его доме живешь, ешь его хлеб… Наверное, и виски тоже его употреблял.

– Я на свои пью, – усмехнулся Лешик. – Какая ты, а… наблюдательная! Чужие деньги считаешь, чужие покупки. Твое ли это дело?

– Не мое, не мое, я знаю! Но сказать все равно хочу, и ты мне рот не затыкай, я от тебя много гадостей за последнее время услышала, теперь моя очередь высказываться. Хочешь справедливости? Вот и принимай молча.

– Эй-эй, да ты потише, сбавь обороты! – Он как будто замахнулся.

– Ударить собрался? Ну так ударь. Ударь! – весело, даже с азартом воскликнула я. Повернулась к нему левой щекой, затем правой.

– Боже, Савельева, я тебя не узнаю. Не собираюсь я никого бить, наоборот, защититься пытаюсь…

– Трус. Жалкое создание! Помнишь, вчера… Ты спросил, зачем я к тебе приперлась. Помнишь? К тебе… Это не твой дом, и не к тебе я пришла! – мстительно произнесла я. Кажется, Лешику уже не хотелось ерничать – он тоже смотрел на меня с ненавистью. Но не той, прежней, брезгливой ненавистью, с которой смотрят на таракана, выползшего из-под обоев, а как на равного, как на врага. В его взгляде читались изумление и ярость. – И вообще, я слово даю, я клянусь – ты меня больше никогда не увидишь!

– Да я только рад этому буду, – пробормотал он. – Спасибо тебе огромное, Лидочка, такое прекрасное, любимое всеми создание! Спасибо, что сама решила мою проблему… Не приходи. Не появляйся. Сгинь навеки! – Последние слова он произнес, приблизившись ко мне, так что я почувствовала его горькое сигаретное дыхание.

Поморщившись, я встала. Особо собираться мне было нечего. Я забрала свои вещи из комнаты и оделась в коридоре. Туда же, зевая, выглянула Мария Ивановна.

– Лидочка, ты куда, детка? Боже, еще даже шести нет. Немедленно ложись спать, я тебя никуда не пущу. В такую-то рань…

– Нет-нет, Мариванна, мне срочно, дела! – пропищала я жалобно. – Пожалуйста, закройте за мной… Да, и Наташе привет, я ей потом позвоню!

Я сбежала из дома Исаевых столь стремительно, что даже не подумала о том, что общественный транспорт, возможно, еще не работает. Но мне было все равно.

Я постучала в стекло авто, стоявшего у метро. Таксист проснулся.

…Оказавшись дома, я первым делом принялась за уборку. Меня обуяла необъяснимая жажда деятельности. Я вытерла всю пыль со шкафов и принялась протирать под ними, двигая мебель.

В стенку постучала Тугина, недовольно заорав:

– Лид, ты чего там! Люди же спят еще!

Я мысленно выругалась и легла на кровать с томиком любимого Гете. Читала и тут же шептала вслух перевод, стараясь, чтобы получалось так же красиво и складно, как у знаменитых переводчиков. Но складно не выходило, совсем. Я читала чужие стихи и с безнадежностью понимала, что поэзия, да и литература вообще – не мое.

Я проснулась часов в двенадцать, вздрогнула и открыла глаза – кто-то трезвонил в нашу квартиру.

Добравшись до глазка, я распахнула входную дверь – на пороге стоял совершенно седой, благообразного вида мужчина. Это был Павел, бывший муж Алевтины.

– Лидочка, добрый день, извини, что беспокою… Не смог до Алечки дозвониться, вот и приехал, – голос у него был тихий, интонации – деликатные.

– А… у нас телефон до сих пор отключен. Да вы проходите, Павел. Алевтина Антоновна, наверное, в магазин ушла, скоро придет.

Дверь в комнату Тугиной была закрыта, и я предложила Павлу посидеть на кухне.

– Если не помешаю… – скромно произнес он.

– Ну что вы! Конечно, не помешаете.

Я вернулась в комнату и снова взялась за томик Гете, но минут через десять вскочила и подошла к зеркалу. Что значит: «Вроде и не уродина», что за «брр!»?

Из зеркала на меня смотрела мрачная и бледная особа, со спутанными, довольно длинными светло-русыми волосами и примятой челкой. Помнится, Наталья мне когда-то сказала, что носить челки неактуально. А я проглотила. Вот попробуй сказать ей о том, что ее коса уже давно смотрится нелепо, что Наталье она уже не идет…

И что имела в виду Наташа, когда говорила о том, что у меня скандинавская внешность? Я не уродина, это правда. Но что-то деревенское в моих чертах лица, кажется, проступает. Наверняка в генах есть что-то от северных крестьян. Наследие финно-угорских народностей? Хотя что-то в моем облике напоминает и о Норвегии, Дании, Швеции. Нечто скандинавское в моей наружности и правда присутствует. Если я надену свитер с оленями, то стану походить на жительницу этих суровых, холодных стран. Да и по характеру я всегда была сдержанной, молчаливой, спокойной. Депрессовала, но не устраивала истерик. До недавних пор, до вчерашнего дня…