Татьяна Томах – Ястреб Черной королевы (страница 30)

– На моем месте, – уже с прежним дружелюбием сказал князь, – немногие были бы с тобой так честны. Но я тебе искренне симпатизирую и хочу, чтобы ты осознал серьезность ситуации. Это единственный для тебя способ выжить сейчас и победить потом. А чтобы это сделать, тебе нужно сейчас вести себя очень тихо, незаметно и законопослушно и делать все в точности так, как советуют опытные товарищи.

Под опытными товарищами князь, видимо, имел в виду себя.

– Вижу, ты это понимаешь. Ответ же на твой вопрос – «да». Только Поводыри нас ведут и направляют, а инквизиторы карают тех, кто уходит с этого пути или мешает идти верной дорогой другим.

Дионисий немного помолчал, сделал несколько глотков чая и сказал уже другим голосом, расслабленным и задумчивым:

– Впрочем, так было не всегда. Когда-то давно вороны были просто советниками при вождях, волхвами, прорицателями. Свойства воронов – мудрость, умение предвидеть будущее, складывая существующие вероятности. В отличие от пифий, предсказания которых спонтанны и не поддаются объяснениям, вороны умеют просчитывать будущее, а самые мудрые и видят его отчетливо. Если вожди хотели побеждать, они прислушивались к воронам. Но тогда вороны никогда сами не вмешивались в управление, не заставляли магов и обычных людей идти по тому пути, который увидели. Решение всегда оставалось за народом и вождями, которых этот народ выбирал.

– А почему все изменилось? – решился спросить Андрей, надеясь, что этот вопрос не покажется князю опасным.

– Именно эту историю я и собирался тебе рассказать, – улыбнулся Дионисий. – Все изменилось из-за бабочки.

Глава 9. Бабочка царицы Софьи

Когда ей исполнилось двенадцать весен, стали шушукаться: старшая царевна, мол, – пустышка, нету в ней силы. А злые языки поговаривали: поди, незаконнорожденная она. Даже вон у младших царевен серебряные сестры появились: у Анны – малиновка, а у Марфы – голубица. Пусть и малые, безобидные птахи, но девкам больше и не надо. Все одно судьба у них в тереме сидеть. А у Софьи так никого и нету. Мудрый Никон только руками разводил, только, говорил, небесным воронам ведомо, будет ли серебряная сестра у царевны али нет. Батюшка-царь, обеспокоившись, даже старца Аввакума велел звать, хотя дюже не любил его, а уж как с Никоном столкнутся они, бывало, только перья и летят, даром что почтенные мужи оба. Старец Аввакум на царевну строго поглядел и рек, что, мол, великая судьба у царевны, а более ничего он открыть не может, потому как туманом грядущего все закрыто. Никон его обсмеял за такие предсказания: мол, эдак и новорожденный вороненок может; вели, батюшка-государь, гнать его, откуда пришел. Царь-батюшка и погнал, что делать. Только ясности это в вопросе с царевной Софьей не добавило.

А через год уже почти все шептаться стали, может, и правда незаконнорожденная царевна-то? Софью все эти перешептывания ранили, она замкнулась, сделалась нелюдимой и смурной. А тут еще братик любимый, Ванечка, который один ее понимал, начал хворать. А за ним – и батюшка. Царевна почернела вся, то у ложа больного брата сидела, то у батюшкиного. Другие сестры, конечно, тоже переживали. Но, видно, не понимали пока, чем все обернется, когда царя и его старшего наследника не станет. А Софья понимала. И было ей страшно так, что иной раз дыхание перехватывало и темнело все в глазах. А еще отчаяние ее накрывало, оттого что сама она такая бесполезная и бессильная. А без серебряной сестры ее даже никто слушать не станет, выкинут из терема вон, как только батюшка и брат умрут. И за сестер даже вступиться будет некому. Родня-то материна, Полозовы, себе на уме, поперек других не пойдут. Одно слово – змеюки, скользкие и хладнокровные. Матушка-то не такой была… она Софью любила пуще других, но ведь матушки давно уж нет. А мачеха хищной кошкой на Софью смотрит, она за своих детей бороться будет, и родня за ней. А на стороне Софьи никого, кому нужна царевна-пустышка? Скорее всего, и жизнь не сохранят, чтоб глаза не мозолила новому царю. А если сохранят из жалости к увечной царевне – так еще хуже. Глядеть, как сестер вырезают на твоих глазах, а ты и пикнуть не можешь. Бесполезная. Бестолковая.

Так Софья, проклиная себя, доживала последние дни, считала вздохи умирающего батюшки и брата. Сколько еще осталось? Столько же и ей самой, и сестрам отмерено.

Когда отец испустил последний вздох, только она рядом была. Смотрела на бледнеющее лицо, кусая губы. Завыть, закричать – и то нельзя. Уже недолго до рассвета оставалось. Несколько часов бесполезной жизни для нее и сестер. Сидела молча, сдерживая крик и рыдания, а в груди сердце колотилось запертой птицей, больно стучась о ребра. И будто пожар в груди разгорался, жгло нестерпимо болью и отчаянием. А потом полыхнуло – и, не стерпев боли, Софья сама упала замертво рядом с телом батюшки. А когда открыла глаза, в первый миг смотреть не смогла – таким сиянием полыхала серебряная бабочка, метавшаяся над лицом отца. А тот вдруг шевельнул губами, блеснул из-под застывших век черными глазами и молвил тихо:

– Держись, Сонюшка, и сестренок убереги. Верю: справишься ты. Силу в тебе великую теперь чую. Ястребовых держись, верные они, хоть только силу и уважают. Раньше бы на тебя и не глянули, но теперь поддержкой станут, коли сговоритесь. А теперь пусти меня, милая, тяжко мне тут…

Софье невыносимо было батюшку отпускать, одной оставаться. Однако столько муки было в его голосе, что хоть и против собственной воли, но позволила она ему снова умереть и сама не поняла, как сумела это сделать.

А ее серебряная сестра, которую царевна уж и не чаяла увидеть, слетела ей на ладонь, трепеща хрупкими крылышками.

А поутру, когда главы родов, бояре и вороны толпились над телом батюшки, вышла к ним Софья. Бледная, с кругами под глазами от бессонных ночей. Простоволосая, в черном сарафане и с золотым венцом на голове. Все замолчали ошеломленно. Первым опомнился Полозов. Пробормотал, заискивающе обращаясь к остальным:

– Не гневайтесь, уважаемые. Видите, помутилась умом моя племянница от горя и скорби. Не ведает, что творит, – и с притворной медовой лаской обратился к Софье: – Иди, Сонюшка, к себе, невместно тебе тут, – добавив вроде шепотом, но чтоб другие слышали: – И венец-то сними, не про тебя сие.

А Софья подняла на него глаза и так глянула, что даже змея Полозова пробрало – и попятился он.

– Невместно, – звонким голосом сказала она, – сперва государя нашего, моего батюшку, ядом травить, а после над его неостывшим телом власть делить.

И, протянув вверх тонкую руку, выпустила с нее серебряную бабочку. Та покружилась над изумленными лицами да и метнулась к мертвому царю.

Софья сказала со вздохом:

– Прости, батюшка, но так надо. Последний раз тебя потревожу.

Бабочка опустилась царю на плечо, и от взмахов ее узорных крыльев свет расходился волнами, ложился на вышитый бархат нарядного кафтана, на неподвижное лицо мертвого царя. И тут лицо дрогнуло, исказилось мукой, отворились веки, и царь вдруг рывком приподнялся, оглядел присутствующих и молвил громко и отчетливо:

– Отравили меня, истинно так. Виновников я Софьюшке указал. Ей же венец свой передаю. Слушайтесь ее так же, как меня.

Повел головой, заново оглядывая всех, и опять рухнул на подушки.

После многие рассказывали, что именно ему в глаза мертвый царь заглянул и взгляд тот будто до самого донышка всю душу видел и понимал.

Придворный медик, из Полозовых, тотчас кинулся к государю и через несколько мгновений растерянно заявил:

– Мертв. Определенно.

А после добавил тихо:

– Как и три часа назад, когда я смерть подтверждал…

Но услышали все и тут же загомонили, ругая Полозовых, которые даже медика и то своего в царский терем протащили, а тот, мол, бездарь, даже живого царя от мертвого отличить не может. Куда уж про его лекарские способности говорить! Неудивительно, что государь во цвете лет преставился, с такими-то врачевателями.

Говорили и про то, что смерть государя удостоверяли и сам Никон, и его подручный, тоже из воронов, да и из остальных только ленивый царя за холодную руку не подержал, недоверчиво прислушиваясь, живой али нет.

Медик побагровел и вяло и растерянно отбрехивался, а старший Полозов, бросив одновременно недоуменный и острый взгляд на Софью, бочком двинулся к двери. Опытные змеи умели чуять, когда надо вовремя ускользнуть.

– Не торопись, дядюшка, – ласково сказала царевна, хватая того за рукав роскошного кафтана. – Не договорили ишо. Про отравителей-то.

Полозов побледнел.

И только тут все замолкли и обратили наконец внимание на царевну и на сияющую бабочку на ее плече.

– У царевны Софьи, – сказал кто-то самый сообразительный, – появилась серебряная сестра. Виват нашей новой государыне!

Так началось царствование царицы Софьи.

Приходилось ей, прямо сказать, тяжело, особенно по первости. От сестер никакой поддержки не было, наоборот, нужно было следить, как бы с ними чего не вышло. А сами они, привыкнув сторониться прежде нелюдимой сестры, и теперь к близости с ней не стремились. Друзей и даже приятелей за время своей уединенной жизни царевна не нажила. Единственный близкий человек, старший брат Ванечка, лежал теперь ни жив ни мертв в своих палатах. Полозов-младший, тот самый царский медик, находился при нем неотлучно, и только благодаря его неусыпной заботе Ваня был покуда жив. Софья пригрозила: мол, если с царевичем что случится, она с Полозова сперва его змеиную шкуру спустит – себе на сапожки, потом башку отрежет, а после поставит ее в своем кабинете и будет оживлять по мере надобности, когда ей захочется о медицине али о смысле бытия поговорить. Будет эта говорящая башка у нее заместо черепа у принца Гамлета из модной аглицкой пиесы. Это в какой стране у принцев такие обычаи? А, так Софья принесет Полозову сию пиесу почитать, ей не жалко. Пусть просвещается и готовится. Полозов судорожно сглатывал, нервно щупал шею – верно, проверяя, на месте ли она пока, и спешно бежал готовить очередной укрепляющий отвар для Ванечки. Все-таки из змеев получались лучшие медики, что бы ни говорили. Недаром у греческого бога врачевания Асклепия именно змей серебряным братом был. Отравители, впрочем, тоже из них лучшие выходили, что понятно: меж ядом и лекарством разница только в дозировке. Это еще матушка, бывало, говорила, а уж она в змеиных делах разбиралась. Полозов-старший, впрочем, из обвинений в отравлении царя умудрился вывернуться, выскользнул по своей змеиной манере, даже клочка шкуры не оставил. Доказательств у Софьи не было, и ничего сделать она с ним не могла. Впрочем, может, оно и к лучшему, уж больно история получалась некрасивая: брат покойной царицы на государя злоумышлял. Тень эдакого злодейства могла и на Софью пасть. А ей сейчас такое было ни к чему – и без того положение было шаткое: былинку кинь на другую чашу весов, в пользу недоброжелателей новой царицы, – и все равновесие закачается.