Татьяна Тихонова – Пифагор, или Вы будете счастливы (страница 6)
Пифагор появился из тумана. Сначала макушкой и ногой этой его, корявой и похожей на сук. Крапивин много раз думал – зачем она такая, наверное, функционально. Он по-прежнему верещал на всю округу своей аварийной системой. Запотело стекло, или застыло? Ничего не было видно. Леся сквозь верещание аварийки вдруг скомандовала:
– Держу его. Включайте тепло!
Крапивин молчал, чувствуя, как уже окончательно высвистело тепло из комбеза, перехватило-обожгло дыхание, заныли руки, и думал: «Нет. Подожду ещё. А вдруг уйдёт назад? Он сильный, вырвется на раз-два. Ещё чуть-чуть… Ещё есть секунд десять… не надо включать тепло. Ну зачем, Леся? Чтобы Пифагор почувствовал себя ненужным? И говорить ничего не надо, вдруг услышит… до сих пор не понимаю, как он слышит. Вот и ты, Леся, шепчешь, значит, у тебя тоже есть подозрение, что Пифагор может услышать… Прости, Леся, что на «ты», но зачем мне, в самом деле, думать на «вы», думать я вообще могу, как захочу…» В голову лезла всякая ерунда, секунды показались вечностью.
Где-то в рыжем тумане шептала лихорадочно в ухо Леся:
– Вы включили тепло? Включили? Вы слышите меня? – тут она закричала в полный голос: – Он не слышит! Пифагор, сделай же что-нибудь!
«Кричи, Леся, кричи, я упрямый придурок, и кажется, не могу пошевелиться, где эта кнопка…»
Как Пифагор оказался рядом, он уже не видел. Но включился обогрев! Накрыл дикий кашель.
Его потащили как бревно, затолкнули в вездеход. Леся что-то говорила, что-то про безответственность.
«Терпеть не могу безответственных… – думал Крапивин, пытаясь уже помочь тащившим его, заходился в сухом кашле, и вскоре сидел на заднем сиденье. Или лежал? – А Пифагор-то, получается, спас меня. Шёл, шёл, как лемминг какой-нибудь непонятно почему, непонятно куда, плюнул на свою великую непонятную цель и спас меня…»
А лемминг этот задвинул дверь вездехода, развернулся и пошёл обратно.
Он двигался механически, ему был нипочём холод… Почему он ему нипочем?! Древний металл… которому всё нипочём… Как тот остров.
Они с Лесей как два зомби, вымотанные нелепой и оказавшейся такой бесполезной борьбой со стужей, смотрели Пифагору вслед.
– Непостижимо, – прошептала Леся, принимаясь лихорадочно выбираться из машины. – Это всё. Ну я не могу, больше не могу. Просто нет сил. И не успеть. У нас на исходе время…
– Сядьте же, не успеем! – рявкнул хрипло Крапивин и опять закашлялся. – Да почему пешком-то, Леся, заводите машину, догоним в два счёта!
Пифагор исчез в тумане. Гудели обогреватели, стены вездехода покрывались куржаком.
Леся тихо сказала:
– Нельзя, может случиться обвал. Под нами большая пещера. Это безопасное расстояние.
Пещера… А он такой вот умник: «Заводите, Леся, машину». Отвернувшись к окну, уставившись в то место, где исчез Пифагор, Крапивин спросил:
– Что там? В пещере?
– Звездолёт. Он давно там, на большой глубине, древность неимоверная. А роботы эти запускаются вдруг и отправляются туда. Папа говорит, что там будто вечный двигатель какой работает. Оломейцы пытаются уловить сигнал бедствия с этого корабля, но пока не удалось. А роботы вот слышат что-то. И идут.
На помощь идут. Вот так. Пифагор спас его и вернулся к своей главной цели. Спасти, помочь? Своим? Это ведь те, с острова. Не может быть, чтобы не они. И все роботы, про которых говорила Леся, тоже оттуда. Наверное, не один Крапивин прихватил своего Пифагора с умерших кораблей. Когда этот звездолёт потерпел крушение? Искал землю для своего народа? Или это кто-то из тех, кто решил покинуть остров и погиб уже здесь? А может, и космодром их?
– Получается, не может Пифагор иначе, – сказал Крапивин. – Такая вот задача у него. Нам её с разбегу не решить. Давайте выдвигаться назад, Леся. Просто мне сюда надо будет вернуться.
Они посидели ещё минут пять, заглушив машину. Тишина навалилась глухая, тяжкая, студёная. Далёкое эхо пропрыгало сухим стуком. В морозном воздухе всегда хорошо звуки слышны, хоть был этот мороз здесь стужей лютой, нечеловеческой, а воздух – неживым.
– Всё-таки шагнул, – сказала Леся.
И завела машину. Ехали молча, только Крапивин время от времени принимался выспрашивать, где найти машину и ходил ли кто вниз, к кораблю этому…
Про голубей и безглазых драконов
В вездеходе, в тепле, Крапивину стало хуже. Кашель не останавливался. Сиплое его дыхание становилось всё тяжелее. Леся один раз на него посмотрела, другой, и быстро притянула ему с боковой панели кислородную маску.
– Снимайте шлем, наденьте. Так будет легче. Здесь воздух почти пригоден, как в горах. Просто на всякий случай каждый таскает свой кислород, – скомандовала она. – Сейчас едем к нам, отец знает, что делать. Лекарства все есть. Вы сами вряд ли справитесь. Или справитесь?
Крапивин мотнул отрицательно головой, отстегнул шлем, напялил маску. Стало холоднее, но дышать так, кажется, и правда легче. Серьезно прихватило, нет, ему точно не справиться самому. Всё его обычное лечение заключалось в том, чтобы напялить на себя ворох одежды и завернуться в плед или одеяло, и лучше не одно. Но даже просто отлежаться не всегда получалось. Теперь же он понимал, что всё гораздо хуже, лёгкие будто обожгло и забило, и этот чертов кашель.
Всю дорогу от шлюза до жилого блока они молчали. В глазах стоял шагающий в тумане Пифагор. Когда проехали шлюз и оказались в городе, Крапивин вдруг тихо подумал, что он погорячился и поход за Пифагором ему, наверное, не по силам. Да похоже и никому не по силам. Поэтому и лежит там, на глубине, звездолет. Как же было сформулировано в одном старом отчете? Тогда звездолет разведчик ушел на большую глубину в океан на Лире, поднимать не стали. Что-то про «риск, превышающий возможности».
В Галаге Крапивин бывал и раньше, а вот за купол не выбирался. Теперь, после перехода через шлюз, после густых клубов тумана, после этого мертвецкого холода, город показался уютным фойе кукольного театра: мягкое покрытие стен зданий, дороги. Миниатюрные дома раскрашены во все оттенки фиолетового и жёлтого. По обочинам везде часто встречаются скамеечки. Искусственное освещение приглушено и включается вслед за тобой. Холодно, выше минус тридцати температуры здесь не поднимались. Но уютно, как дома. Технологический транспорт сюда не заезжал, а местные вездеходы плелись со скоростью пешехода. Но и пешеходы здесь встречались не часто.
В Галаге всего три улицы, и теперь вездеход полз по третьей, самой дальней. Машина еще слегка курилась паром, однако из шлюза вышла уже сухой и чистой. Дорога, спроектированная роботами, тянулась гладкая, прямая.
После блуждания по медейским каменистым россыпям и стуже захотелось спать. Если бы не кашель…
Крапивин завозился и приподнялся на заднем сидении на локте – по центру улицы двигалась странная пара. Крапивин и раньше встречал их на улочках Галаги: два гуляющих шара. Они плыли над дорогой медленно, рядом, иногда чуть соприкасаясь, отталкиваясь, разлетаясь в стороны. Теперь уже Крапивин не мог их назвать людьми слизняками и лишь следил за ними даже с улыбкой, будто увидел старых знакомых.
Они прилипали к стенам, отлипали, опять летели. Услышали шедший позади транспорт и разошлись в разные стороны. Крутанулись. Повернулись и смотрят? Леся подняла две раскрытые ладони и качнула ими вправо-влево. Будто вдруг вздумала станцевать. Сказала Крапивину:
– Почти приехали.
– Кто они? – слабо улыбнулся Крапивин.
– Они удивительные, – Леся обернулась, ее дутые варежки взлетели вверх.
«Восторженная девушка», – подумал Крапивин. А Леся говорила:
– Знаете, Оломея достигла почти бессмертия очень простым способом. Они стали очищать память. Отец говорит – по сути обычный гипноз, только медикаментозный. Живут себе по пятьсот лет и больше. При том, что и так жили лет по сто пятьдесят. Я вам конечно называю цифры в пересчете на наши годы, земные. А эти двое… – тут Леся как-то странно будто проглотила слова. – А эти отказались. Они сбежали на Медею и теперь очень стары. Но, вы не поверите, Оломея ищет таких, ловит, и принудительно лишает воспоминаний. Считается, что они могут нарушить спокойствие других сограждан, напомнив им невольно то, что те хотели бы забыть… Странная теория.
– Ловит? Не знал, ничего себе, – просипел Крапивин, опять попытался разглядеть разницу между шарами. И хмыкнул: – Нет, мне их не отличить.
– Не отличить. Они у меня здесь, – Лесины варежки опять взлетели, теперь к ушам. Раздалось уже привычное хмык-хмык.
Крапивин подумал: «Точно восторженная», осторожно рассмеялся и опять зашёлся в кашле. Он видел лицо Леси за защитным пластиком. Нос её казался длинноватым, глаза маловатыми, смеялась она, кажется, постоянно… нет, когда шли за Пифагором, вроде бы, не смеялась. Пытался представить, какие они эти люди, ее отец, мать, столько лет живущие в стуже, в маленьком кукольном городишке Оломеи, под которым лежит древний звездолет людей-деревьев… Он пытался представить один из кораблей с острова, лежащим на большой глубине в пещере. Деревья прорастали почему-то в кукольный город, росли всё выше, между ними летали шары-оломейцы…
– Вы уснули, – раздался голос Леси. – Мне вас не вытащить.
Выбрались из вездехода и забрались в двери. Иначе не скажешь. Двери были узковаты по меркам землян, то ли для сохранения тепла, то ли из экономии, то ли еще для чего-то. А может, как теперь стало вырисовываться для Крапивина, это все из-за миниатюрных размеров хозяев городка, оломейцев. Как-то раньше и не задумывался об этом. А теперь вспоминались эти два шара. Оказывается, в них очень хрупкие существа. Беглецы. Не хотят, чтобы им прочистили память. «Кто же захочет… Еще вопрос, кто решает, что надо мне выбросить из головы», – думал Крапивин, проходя по маленькому полутемному коридорчику.