Татьяна Тихонова – Чудо для Долохова (страница 2)

– Вот только не надо этих ваших штучек с гипнозом! И да, нас трое, но и в резервации землян больше всего. Шанорский сектор расположен на границе с нашим. Поэтому и пострадавших землян больше. И все убитые тоже земляне. Но хуже всего, что там, – Лукин кивнул в сторону резервации, – есть женщины и дети.

– Да, и один ребёнок с Вока, – вок расправил трёхметровые крылья, они тёмным пологом взметнулись над головами раздражённых собеседников, заметно снижая градус этого раздражения.

Кру-Бе усмехнулся. «Наглец. Только что было сказано, что не надо воздействовать, как он тут же это и сделал».

Вся комиссия сгрудилась на малом отрезке газона. Уже почти прекратился разговор.

– Друзья, – Кру-Бе, как старший по чину, чувствовал себя обязанным возглавлять группу, говорил он на прекрасном межгалактическом коде, кроме того, долгая служба в дипломатическом корпусе приучила его к некоторой витиеватости и мягкости, от которой Грант сразу полез в карман за жвачкой, – у нас будет мало времени. Допрашивать ларусов в обычном смысле бесполезно – в первое расследование один из допрашиваемых был уничтожен своим паразитом. И, к сожалению, правительство больше интересует отрицательный результат нашей работы. Эти резервации всем надоели. То ли это наши люди, то ли это уже враг…

На посадку шёл вертолёт.

Комиссия в полном составе погрузилась в бот.

Потянулись дома. На улицах не было никого.

– Ни-ко-го, – сказал Грант.

– Вы на окна посмотрите, – тихо ответил Лукин, – мороз по коже.

Их было много. В каждом доме, возле каждого окна. Непохожие ни на мертвецов, ни на живых. Только глаза живые. Сонные они сосредоточенно следили за тем, что происходило за окном.

– Посёлков таких восемь, – негромко стал рассказывать Кру-Бе, глядя в иллюминатор, – но убийства совершены все здесь, в этом посёлке. И между убитыми никакой связи не обнаружено. Первое убийство произошло год назад. Убит мужчина тридцати двух лет, землянин, служил в коммуникационных войсках на боевом эсминце. Три года назад находился в отпуске в Шанорском квадрате. Попал на Ларус два года назад. На Земле остались дочь и жена, приезжать отказались, требуя разрешения похоронить. Отец убитого – известное лицо в известных кругах, ограничимся этим. Появлялся здесь один раз при устройстве сына в резервацию. Убитый за первый месяц пребывания здесь пытался дважды покончить с собой. Конечно, у него ничего не вышло.

– Как именно он пытался покончить с собой? – спросил Кинт.

– Первый раз его нашли повешенным, провисел он так пять дней, пока не был обнаружен, второй раз – оказался под шедшим на посадку ботом обслуживающего персонала. Второй раз мог быть эффективным.

– И что?

– Вовремя увидели его. Долго держали в изоляции. Потом решили, что он успокоился. Но кто их поймёт, успокоились они или что-то задумали и выжидают. Вы ведь видели их. Мысли их прочитать невозможно. Пока невозможно. Паразит блокирует вмешательство. И в последнее время всё решительнее. Есть мнение, что паразит взрослеет.

– Второе убийство, Кру-Бе! Напомните, вдруг что-нибудь упускаем, знаете ли. У вас свои источники, у нас свои, – требовательно вмешался Грант.

– Второе убийство произошло полгода назад. Старик, восемьдесят пять лет. Есть данные об отлёте с Земли и прилёте на Малый-2, базу землян на Шаноре, где было второе появление «чёрного звездолёта». Предположительно прилетал в госпиталь, но раненных и убитых, находившихся с ним в родственных связях, не найдено. На Ларусе отмечено его особенное неподвижное состояние, поза эмбриона. В отличие от других, его никогда не «отпускало». С чем это связано, неизвестно, при вскрытии причин не обнаружено. Остаётся предположить непонятное жёсткое воздействие паразита.

– Потрясающе отработали. «Неизвестно», «невозможно», «предположительно» плюс ещё и «не найдено», – проворчал Грант. – Третье убийство – женщина…

Но Грант не успел договорить, их бот сел напротив одного из домов.

Пассажиры вышли. Грассе и Лукин шли рядом и молчали. Грант нервничал, взгляд стал цепким, колючим. Бле-Зи старался держаться невозмутимо, однако заметно дёргался. Последние исследования по вирусу были неутешительны – паразиты действительно взрослели.

Кинт опять вскинул крылья, потянулся, хрустнув всласть суставами. Его приподняло над газоном. Но он сложил крылья, пошёл, хмуро скользнув взглядом по окну. С той стороны, очень близко к толстому, белёсому от пыли, пластику, виднелось лицо. Человек равнодушно встретил «ковырнувший» его на всякий случай взгляд Кинта.

Грассе оказался возле двери первым. И остановился, потоптавшись на небольшом лоскуте каменного покрытия под каменным же козырьком. Но так и не решился открыть дверь. Обернулся.

В этот момент Грант махнул рукой, указывая на крышу дома.

Уставив сложенные пополам крылья в крышу, на самом её краю, вытянув шею, сидел вок. Он скользнул тихо вниз, пролетел над головами комиссии, обдал ветром от больших крыльев, пылью от синтетического газона и запахом грязной одежды…

Долохов медленно шёл домой. Двигался механически, как если бы кто-то дёргал за верёвочки, кто-то сидевший в голове, ставший им, Долоховым. Он теперь всё время пытался вспомнить. Но кто-то будто задёрнул глухой занавес. Занавес шевелился, плотный и пыльный, и лишь иногда, урывками, мелькало то лицо мамы, то класс, чаще третий «Б», то место возле окна, третья парта от экрана учителя. Поездка на практику на втором курсе универа, в алмазные шахты на Орице, астероиде возле Торы. Глаза зажатого обвалом торианина, снятые роботом-поисковиком. Торианин погиб, не дождавшись помощи, случился второй обвал. Почему-то вспоминались его глаза, жёлтые, торианские. Вроде бы чужие. Но такая боль и безнадёга в них, безнадёга не имеет ни национальности, ни расы…

Кто-то рылся в его, долоховской, жизни, изучал его боль и радость, глупую и дурацкую, такую, о которой не расскажешь.

Этот кто-то никогда ничего не говорил. Он иногда позволял думать Долохову и слушал его. Ворошил воспоминания. Удивлял ими.

Неизвестная ему музыка… нечитанные им книги… воспоминания мамы, которая ждала рождения его, Тёмы Долохова… чьи-то воспоминания о летучей паутине в августе… застрявший в ней жёлтый лист, битый зелёной крапиной. Вспоминалась Оля, его Олька. Вот она у него дома, подошла, упёрлась руками в подоконник и, вытянув шею, смотрит на улицу, смеётся. Волосы распушились и светились на солнце… Веснушки, сколько их у неё, никогда не замечал…

Бродячая собака, застреленная во дворе, кружилась бессильно вокруг себя в луже крови. Визжала тоненько так, надсадно. Псина эта… Паразит часто её напоминал. То ли понять что-то не мог, то ли не согласен был, то ли наоборот согласен. Но вытаскивал из закоулков памяти эту доверчивую морду с коричневыми бровками едва ли не каждый день. Чёрная, с коричневым палом по брюху и лапам, длинноногая и поджарая, будто был в её родословной сеттер.

Появилась во дворе по осени. Добрые глаза смотрели доверчиво, а иногда псина рычала и огрызалась, и щурилась на солнце, щенки должны были появиться к зиме. Кормили её всем двором. Соседи тогда переругались – одни считали, что надо кормить, другие кричали, что нельзя – детям опасно, грязь опять же, да и «она вам скоро опять под крыльцо принесёт приплод».

Щенков она принесла в самый мороз. Вскоре они уже и выходить начали, повизгивали и покачивались на неуверенных лапах, толстые и смешные бочонки. А один не выходил. Вот уже пять месяцев прошло, а он всё сидел под крыльцом. Рост у него должен бы быть немалый, мать-то длиннонога. Решили, что больной. Уже всех щенков раздали, и за последним «сидельцем» пришли новые хозяева, но вытащить его из-под крыльца не смогли.

А потом вышел. Никакой не больной. Нелепый и трусоватый, но очень добрый пёс. Взялся радостно бегать и кружить за своим хвостом, кружить и бегать на неуверенных подламывающихся лапах. А ещё через пару недель приехал джип, вышли два мужика с ружьями, застрелили мамашу и щенка, сложили их в чёрные мешки, и уехали…

И вот в который раз в памяти кружила и скулила эта собака, опять кто-то говорил «не хотел он в этот мир приходить, как чувствовал, под крыльцом сидел», кто-то нудил «это не решение, так нельзя, мы же люди», кто-то говорил «еще спасибо мне скажете». Опять было мучительно жаль, будто сам пристрелил, а потом Долохов понимал, что кричит птица. Ночная птица. Её крик резкий, нездешний раздавался над лесом, в лес смотрела луна, деревья шевелились. В деревьях – окна. За окнами – люди, много людей.

Лица родные и чужие. События мелькали в памяти будто всплесками на поверхности тихого озера. Воспоминания, крики, смех, плач, песни. Артём сутками напролёт лежал, отвернувшись к стене, на койке, в своём новом доме на восьмерых, таких же, как и он, ходячих мертвецов.

Многие поначалу ещё пытались говорить. А потом замолкали. Иногда кто-нибудь вдруг медленно говорил в мёртвой тишине:

– Похороните меня.

Потом хрипло, тяжело шевеля непослушными губами, сипел в непослушные связки нелепо-светлые слова:

– И кузнечик запиликает на скрипке…

Вот и дом. Долохов прошёл через двор, вошёл и сел на кровать, уставился в пол. Эта фраза, она выматывала. Крутилась и крутилась в голове.

Долохов не мог даже крикнуть: «Всё, хватит! Надоело! Пошёл к чёрту!» Он не мог прекратить думать, потому что думали теперь за него, пользуясь им, Долоховым. Он теперь просто присутствовал. И крутившаяся в нём в последнее время фраза, наверное, свела бы его прежнего с ума. Она надоедливо всплывала, когда вспоминалось её лицо. Той девушки. Анны. И старика… Парень тоже приходил. А паразит молчал и слушал. Он любопытный.