Татьяна Тэя – Измена. Отец подруги спас меня (страница 7)
Брызги летят из-под крышки. Милена ругается
– Дерьмо! Вот дерьмо! Чёрт!
– Милена, все уезжают? – зачем-то спрашиваю очевидное.
Пинает стул, который мешает ей подойти к столешнице.
– Конечно, уезжают. Леон заявился вдруг, когда не ждали. Кстати, – она тычет в меня пальцем. – А что на тебе делает рубашка моего бати?
– Он… он спас меня, – опускаю взгляд, пальцы сами теребят край рубашки, мнут его нервно.
– Спас? От чего?
– От кого, – поправляю. – От Райковского.
Милена хмыкает.
– А чего Райковский сделал? Он мухи не обидит.
– Мухи не обидит? – вскидываю взгляд. – Мы точно про одного и того же Райковского говорим?
– На словах он Лев Толстой, а не деле…
Хочется прикрыть ушки ладонями. Милена никогда в выражениях не стесняется. А у меня от бранных словечек уши в трубочку сворачиваются. Я иногда завидую её раскованности и уверенности. Это то, чего мне не хватает.
– Он чуть меня не… – понимаю, что не могу это озвучить. – Он лез под юбку, лапал, не отпускал, я не могла вырваться. Он не понимает слова нет. Я очень испугалась. Райковский сильный и… и он собирался… он был…
– Да он пьяный был, – перебивает Милена, когда её в конец выбешивают мои заикания. – Толя бы не стал против силы ничего делать. Может, ты настойчивость приняла за угрозу?
Она бросает это между прочим и снова делает глоток воды.
А я стою и ушам не верю. Она серьёзно сейчас это сказала?
– Знаешь, Милена, – медленно произношу. – Осталось добавить «сама виновата» или «сама спровоцировала».
– А чего? Парни иногда неверно понимают сигналы. Оденешь юбку покороче для себя… и потому что красиво, а он думает – для него старалась. Вот Толя и решил, что ты с ним заигрываешь. Разве откровенная одежда – не провокация?
– Я нормально одета. И потом, заигрываю с ним, но встречаюсь с Муратом? То есть… мы уже не встречаемся, конечно, но всё же… Я ведь девушка его приятеля… была…
Вот опять мне плохо. Опять перед глазами скачут картинки недавнего прошлого. Кокорева и Мурат… и его шаблонное «ты всё не так поняла».
А как это иначе понять можно? Он, вроде, не врач, и осмотров ей не проводил. Да и разговор их я слышала. Убеждать себя, что мне привиделось? Нет… я не стану. Надо уж принять эту горькую пилюлю и признаться, что да, на меня спорили. И хорошо, что я не натворила глупостей до того, как стало слишком поздно.
– Райковский уехал? – осторожно интересуюсь.
Если Толя где-то здесь по близости, то я даже нож готова взять, чтобы защищаться. И пусть меня потом посадят, только бы он больше никогда не касался меня своими липкими руками.
А что в университете делать, как его игнорировать, я пока не понимаю.
– Конечно, уехал. Все уехали. – Она с громким стуком ставит бутылку на стол. Потом бьёт рукой по ней.
Стеклянная бутылка опрокидывается, остатки воды выливаются на стол и со стола на пол. Сама она катиться к краю, пока не падает на пол.
Я жмурюсь, ожидая, что стекло встретится с полом и разлетится на мелкие осколки. Но бутылка цела.
Милена поджимает губы, недовольная тем, что ей никак не удаётся в полной мере выместить свою злость хоть на чём-то.
– Я думала, и ты уехала, – вздыхает. – Поэтому удивилась, что ты на кухне.
– Мне не с кем уезжать.
– Да я тебя не гоню. Оставайся. Переночуешь здесь, как и… мать его… планировалось!
– Они же все выпивши… Как они уехали?
– Леон сказал, его это не волнует.
– Надеюсь, нормально доберутся до города.
Милена хихикает.
– А я буду надеяться, что их остановит патруль. И тогда будет весело, когда все попадут на бабки. В понедельник в универе спрошу, пощипали ли их гайцы на трассе. Пусть раскошелятся, родителям позвонят. Вот умора! – Милена смеётся.
А мне не весело.
– Но это же неприятность.
– Да лан, – отмахивается. – В первый раз, что ли?
Но секунду спустя замирает, услышав шаги за дверью. И я тоже застываю, смотря на вход во все глаза.
Когда Леон входит на кухню, кажется, он занимает всё пространство не маленькой в общем-то комнаты. Энергия и харизма, которые от него исходят, словно наэлектризуют воздух. Мне снова тяжело дышать, но уже не от страха. Дыхание перехватывает от его присутствия. И я ощущаю бесконечную неловкость.
– Леон, может, Ульяна у нас остаться или вызовешь ей такси? – с улыбочкой интересуется Милена. – Ребята её забыли захватить.
С ней происходит разительная перемена. Она больше не выглядит злой, становится покладистой и словно бы заискивает перед отчимом.
Леон на падчерицу не смотрит, только на меня. Взгляд у него тяжёлый. Он прибивает меня к месту и мешает мыслить здраво.
– Завтра сам её отвезу. Пусть ночует.
– И меня отвезёшь?
– С тобой разговор будет.
– Может, сейчас всё обсудим?
– Нет. С утра обсудим. Идите спать. Обе.
Интонация, с которой это произносится, не предполагает продолжения диалога.
– Мы уже, – подскакивает Милена. – Ульяша, пойдём. Я тебя в комнате для гостей положу. Да? – это уже к Леону.
– Да.
Милена, видя, что я не могу двинуться с места, хватает меня за руку и тянет к выходу. Леон с места не двигается. Я прохожу мимо, поднимаю голову и наши взгляды пересекаются. Я тону в его глазах… Они синие, глубокие, искристые и… немного пугающие. Потому что темнеют за долю секунды. И я не понимаю, что скрывается за этой темнотой.
Но стоит переступить порог, морок спадает.
И снова в голове вертолёты. Я даже спрашиваю вслух.
– Это когда-нибудь закончится?
– Что закончится?
– Голова кружится.
– Ох, – смеётся подруга. – Ты выпила немного, а тебе до сих пор плохо? Да… видимо, алкоголь не для тебя.
Ничего себе немного: стопок пять текилы, бутылка пива… для меня это даже очень много!
– Да, не для меня.
Алкоголь не для меня. Мурат не для меня. Эта компания не для меня. И такие мужчины, как Леон, тоже не для меня.
Милена приводит на второй этаж в ту самую комнату, где Мурат кувыркался с Кокоревой. Меня опять мутит.
– Прости, а других комнат нет? – с отчаянием спрашиваю.