Татьяна Тэя – Измена. Отец подруги спас меня (страница 2)

Мурат сидит на краю постели, его футболка валяется на полу. А между его раздвинутых ног стоит Кокорева в одних стрингах. На округлой загорелой ягодице покрасневший след от руки Мурата. Он её шлёпал, что ли?

– А… – тянет Марина, окидывая меня презрительным взглядом. Её даже нагота не смущает. – Вот и овца прискакала. Сейчас блеять начнёт. Ну даже к лучшему.

– Ульяна… – на лице Мурата удивление от моего неожиданного появления. – Ульяна? – повторяет он.

А я смотрю на него, на Кокореву, потом снова на него. И стою. Просто стою и молчу. Застыв, будто мраморное изваяние на пороге комнаты, опустив руки по швам.

– Ты всё не так поняла, милая, – произносит он.

Но как-то издевательски у него выходит это «милая». Фальшиво.

А Кокорева начинает ржать.

– Не так поняла, да-да. Не так, Рассказова, ты эту жизнь поняла. – Её просто распирает.

И Мурат, как замечаю, едва сдерживает смех.

Им весело.

Моя жизнь. Моя вера в людей. В него… В себя… Во что-то светлое, во что-то счастливое. Она рухнула. А им смешно.

– Господи… её сейчас, кажется, стошнит, – ахает Марина.

– Ульяна… Ульяна? – зовёт Мурат, наконец, приходя в себя.

Отодвигает от себя Кокореву и встаёт, чтобы подойти ко мне.

– Не приближайся, – выставляю вперёд руку. – Даже не думай.

– Ульяна, ты реально всё не так поняла.

– Я всё поняла, Мурат. Всё предельно ясно поняла. Я, может, и овца, как вы тут выразились, но не идиотка.

Мурат вздыхает, смотрит так, словно я наивный ребёнок, которого он обведёт вокруг пальца в два счёта своими лживыми заверениями.

– И что же ты поняла, Ульяша?

Вместо ответа у меня вопрос:

– С кем ты на меня спорил?

Глава 2

– Ни с кем, – отвечает он, но вижу, что врёт, потому что глаза бегают. – Я не спорил, Уля. Ты правда, мне нравишься.

Его взгляд, как мне кажется, на секунду теплеет. С него будто бы слетает привычная маска плохого мальчика, в которую я чуть не успела влюбиться. Может быть, он не врёт, и я действительно ему понравилась. Только этого оказалось недостаточно.

Мы ведь время вместе проводили, на свиданиях были, с друзьями отдыхали, я с ним делилась переживаниями и немного о прошлом рассказывала.

Дура!

Хорошо, что это случилось сейчас, – крутится в голове. – Хорошо, что сейчас увидела его истинное лицо. Ведь я почти сдалась. Он был близок к победе. Ещё бы немного и дожал. Уложил бы меня в кровать, а дальше… дальше бы бросил и друзьям про свою победу трепался. Ещё и в подробностях.

– Но, видимо, недостаточно.

– Я парень, у меня есть потребности.

– Конечно, – усмехаюсь. – Как сразу не поняла: я сама виновата. Потребности, значит, во всём виноваты. И ты удовлетворяешь их с такими, как она, – указываю на Кокореву.

Марина закатывает глаза и, наконец, натягивает платье, валяющееся на кровати.

– Да, с такими как я, – смеётся издевательски. – С нормальными. А ты поставь свою девственность, которой так гордишься, на полку, перевяжи бантиком и любуйся… лет сорок-пятьдесят любуйся, попутно наглаживая кошек. Надеюсь, они обоссут тебе всю квартиру. Именно в таком интерьере ты свою жизнь никчёмную и закончишь, Ульяшка.

– Да заткнись ты, – бросает в её сторону Мурат. – Разошлась. Оскорбилась. – Потом снова поворачивается ко мне, но я пячусь.

Пячусь… и, развернувшись, убегаю к лестнице, слетаю на первый этаж и запираюсь в ванной комнате.

У меня зуб на зуб не попадает. Я дрожу. Меня колотит. Остатки самообладания покидают чат.

– Ды-ды-ды-ды-ды, – стучу зубами, пытаясь выкрутить кран в раковине, чтобы пошла горячая.

В итоге ошпариваю руку под кипятком.

– Ай! Твою же… – хнычу сильнее, прижимаю руку к себе, дую на покрасневшую зудящую кожу.

Мне больно, но это приводит меня в себя. Возвращает в реальность. Только перед глазами до сих пор Мурат и голая Кокорева возле его ног.

Надо дышать… Я упираюсь ладонями в раковину, наклоняю голову, заставляю себя делать вдохи. Глубокие и полные. И тошнота, наконец, отпускает.

Меня пару раз рвало из-за нервов. При поступлении рвало. В балетном классе рвало, куда я проходила целый год по настоянию матери. Это была её мечта, не моя, так что каждая тренировка стала для меня адом. С отчётного концерта я угодила в больницу, потому что меня без конца тошнило, как оказалось от нервов, а не из-за отравления, как подумала мама. С балетом в итоге было покончено. А мама лишь приговаривала, что я сама загробила свою карьеру при идеальных данных.

Я среднего роста и худенькая. Ноги длинные, ровные, осанка красивая и руки изящные. Пластичные, как сказали на прослушивании. И танцевать мне нравилось когда-то. Только для себя, а не на публику. Но балетный класс и истерики матери отбили всякое желание продолжать.

Из зеркала на меня смотрит собственное отражение: длинные светлые волосы, карие глаза, покрасневшие от слёз, как и кончик аккуратного носа. Мурат говорил, что я красивая. Да, наверное, так и есть. Я, вроде, ничего… Как будто бы… Но внешности, как оказалось, ему недостаточно, как и моих личных качеств. Ему нужен секс. Он парень. У него потребности. И ждать он не захотел. Мало того поспорил с кем-то, что я ему быстро дам.

А я не дала. Хотя уже собиралась… Даже фантазировала на этот счёт. Как мы… Как он… Как я…

Вот дура! Я идиотка! Какая же я идиотка!

Накрываю лицо ладонями, чтобы утопить в них вой и рыдания, падаю на закрытую крышку унитаза и, сгорбившись в три погибели, реву.

Реву до икоты. До заложенного носа. До головной боли. Реву, что есть силы.

Чтобы раз и навсегда выплакать боль, которую Мурат мне причинил.

Это Райковский, – бьётся в темечке. – Он с Райковским спорил! А больше не с кем.

Толя начал меня преследовать примерно тогда же, когда Мурат обласкал своим вниманием. С Муратом я начала бегать на свидания, а Толя делал двусмысленные намёки. Я ломала комедию, что их не понимаю. Мурат даже как-то сказал ему отвалить и не лезть ко мне. Райковский лишь поржал.

– Уроды… оба! – размазываю слёзы по щекам.

Господи… мне с ними ещё учиться три года.

Три года ада. Три года пыток.

И с Кокоревой. Она, небось, со своими подружками вдоль и поперёк меня и Мурата обсосала.

Гул в ушах нарастает. Чем больше я об этом думаю, тем хуже мне становится.

Надо уехать… – мысль бьётся в моей черепной коробке, а следом закономерное: – Как?

Мы в загородном доме Милены. Здесь нет остановок общественного транспорта, да и такси, не понятно, приедет ли. От города, вернее, от кольца километров тридцать-сорок, наверное. Мы ехали куда-то на юг области, посёлки и дачные кооперативы сменяли один другой. Всё, что помню – вывеску с названием коттеджного посёлка: «Земляничные поляны».

Надо посмотреть, приезжают ли сюда такси?

Но чтобы посмотреть, надо выйти из ванной, вернуться в гостиную и взять сумку, где лежит телефон.

Я снова подхожу к зеркалу, смотрю на своё красное лицо. Пятна от неконтролируемого рёва только на лбу. И нос распух от слёз. Сейчас умоюсь и будет получше.

Включаю воду похолоднее и плещу себе в лицо. Макияж потёк ещё на этапе слёз, так что без колебаний избавляюсь от остатков туши и пудры, тру грёбаные стрелки, которые размазались, растеклись и превратились в чёрные круги, как пятна на морде енота. Сдёргиваю полотенце с кольца и вытираю кожу начисто.

Вот бы и память так стереть.

Потому что, чёрт, это больно!

И болеть ещё будет долго!

Без макияжа я выгляжу ещё моложе. Мне бы хотелось, чтобы эта наивность ушла с лица, но, видимо, такое произойдёт только с опытом. Что ж… я сегодня его приобрела. Печальный и горький, но… ждём изменений, как говорится.