Татьяна Тэя – Девочка Грома. Любовь – ненависть (страница 2)

Его рука гладит по волосам, смахивает слёзы со щёк. Медленно, ласково, с добротой.

– Не надо. Всё будет хорошо.

Он отводит волосы с виска. Пальцами скользит по коже. Я чуть оттаиваю, убаюканная его лаской.

– Не будет, – упрямо спорю с заложенным от слёз носом. – Ни черта не будет хорошо!

– Будет. Обязательно будет, – мягко убеждает, продолжая свои поглаживания, и я расслабляюсь.

А потом его пальцы вдруг ныряют за ворот футболки и с силой дёргают. Мне больно, ткань трещит, впиваясь в нежную кожу, испуганно кричу, пытаясь сесть. Но ладонь Юры опять отправляет меня в горизонтальное положение.

Господи, что происходит? Как же я настолько потеряла бдительность?

Глава 2

Я машу руками, пытаюсь отбиться, но что я могу? Он держит крепко. Ещё и ухмыляется.

– Отлично…

– Что отлично-то?!

– Тихо!

– Ты мне одежду порвал.

– Не целку же, – усмехается, а краснею.

Позорно так, становлюсь цветом, как свёкла, как плотные алые шторы этой комнаты.

– Или там уже нечего рвать?

– Иди в зад! – реагирую молниеносно, отпихивая его руку, внезапно вернувшуюся к мягким поглаживаниям моих волос. – Не твоего ума дело!

Громов усмехается.

– А как же твои обещания? Юра, я ваша навеки?

– Я была не в себе! Забудь! Сколько мне было? Шестнадцать?

– Что-то рано на тебя склероз напал, не так много времени прошло. Два года?

Ну да, мне уже восемнадцать, а ему двадцать три, и между нами пять лет разницы, два года его армии, шатаний непонятно где и гигантская пропасть предубеждений.

Он всегда был дерзким и резким, а теперь стал откровенно опасным. У меня мурашки от его взгляда. Никогда не понимала, что у него на уме. А слова, вылетающие из него… Что делать? Как их воспринимать?

Громов поднимает вверх руки, потягивается, затем массирует, видимо, уставшую шею. Его русые волосы коротко стрижены, а когда-то он носил чёлку и выбривал молнии на висках. Гром и молнии, блин!

– За футболку прости, – усмехается, – надо же местным показать, что я воспользовался своим приобретением по назначению. Не переживай, я тебе новую куплю. Футболка – не целка, восстановим.

Хочу врезать ему по роже, молниеносно сажусь, пытаясь выцарапать ему глаза за гадкие слова, но Юра ловит мои руки одной своей ладонью и пинком отправляет обратно лежать на спине.

– Ты, чё, завелась? Выдохни, рядом со мной безопасно. И подвинься, я тоже прилягу. Но сильно не расслабляйся. Будешь задом своим елозить, передумаю. Воспользуюсь тем, что купил. Ещё не решил, что с тобой делать, девочка.

Он устраивается с краю, лежит, заложив руку за голову, а я жмусь к спинке дивана, свернувшись в клубок. Сколько мы тут будем? Наверное, столько, сколько он сочтёт нужным. А дальше? Бросаю короткий взгляд в его сторону. Как он будет меня отсюда выводить?

Юрка достаёт сигарету, прикуривает, пуская кольца дыма в пространство. Словно заворожённая смотрю на ровные «бублики», которые он выталкивает изо рта силой дыхания. Они поднимаются к потолку, становясь шире и шире, пока не теряют форму, матовой дымкой расплываясь над нами.

Я не пойму, сильно ли изменился Громов? Мы не виделись два года с хвостиком. Знаю, что он вернулся из армии и уехал в Питер. Когда навещал отца в Ломоносове, старалась держаться подальше от его дома. Последнюю нашу встречу вспоминаю, как страшный позорный сон. Видимо, и эту новую можно окрестить так же.

Ладно, по крайней мере, одного он добился: не дал истерике разыграться, потому что рыдать я перестала.

Лежу и думаю, каким образом умудрилась вляпаться в эту грязюку? Всегда разумная, рациональная, осторожная, боязливая, подозрительная… и так попала!

Хотя, может, я вовсе и не такая, а всего лишь считаю себя таковой?

Кто бы мог подумать, что Ляля так подставит!

С Лялей, то есть Алёной, мы познакомились, когда поступали в педагогическое училище, только я попала, а она – нет. Наши пути могли бы разойтись, но мы продолжили общаться. Ляля решила подождать ещё год, никуда больше не подавалась, а я пробовала в пару институтов, но не прошла по конкурсу.

Какой выбор у меня был? Мать учитель, ну и пусть сейчас молоком в ларьке торгует, там больше платят, и я туда же. По стопам, как говорится.

Жмурюсь недовольно. Вот заняться больше нечем, как размышлять тут о прошлом и будущем!

О настоящем думать надо. О том, что произойдёт, когда мы выйдем из этой комнаты.

Краем глаза поглядываю на Грома, но он молчит. Докурил и, закрыв глаза, лежит спокойно. Будто бы даже спит.

– Юр? – тяну тихонько.

Ноль реакции.

– Юра?

Заснул, что ли, реально?

– Юр? – протягиваю руку, и вскрикиваю, потому что его ладонь выстреливает вверх и ловит моё запястье.

Сжимает сильно, но терпимо, а потом отпускает.

– У меня нет настроения разговаривать.

У меня нет настроения разговаривать, тьфу ты какой, – это я про себя повторяю.

Иррационально злюсь на Громова, с недовольным вздохом утыкаюсь носом в спинку кожаного дивана.

Ну и молчи, зараза, считаешь себя лучше остальных, да? Спас, облагодетельствовал? Теперь что, хочешь, чтобы я в ноги твои кланялась? Или свои раздвинула?

Это всё проносится в моей голове, конечно. Озвучивать такое не стану. Что я, враг себе?

Слёзы обиды наворачиваются на глаза. И паника подступает.

– Как я домой доберусь? – сдавленно спрашиваю. – Я даже не понимаю, где мы находимся.

– В Лопухинке мы, – вдруг раздаётся за плечом. – Я тебя довезу, не переживай. Через час-полтора выйдем. Надо чтоб мужики разошлись, а то тебя не выпустят. Пусть забудут о твоём присутствии и свалят. А то по рукам пойдёшь, дурочка.

Точно… я дура. И слышать это от Громова вдвойне обиднее.

Сегодня Ляля заехала за мной вместе со своим другом.

– Эм, думала, мы вдвоём поедем, – настороженно спрашиваю, плюхаясь на заднее сиденье белой шахи, чьи дверцы изрешечены круглыми ржавыми дырами, похожими на отверстия от пуль.

Может, это они и есть? Я уже ничему не удивляюсь.

– Митька только подкинет. Да, Митяй? – Ляля обнимает его со спины, сидя позади водительского кресла. – У него сегодня много дел, всю ночь бомбит в Рамбове.

Вообще мы живём в Ломоносове, но местные часто его между собой Рамбовом называет, что пошло от старого названия города Ораниенбаум.

– Пятница, вечер, всегда активно.

Впервые вижу этого Митяя, хотя, возможно, он откуда-то с области. Мне не нравится, как он пристально меня разглядывает, оценивающе даже как-то.

– А это Илона, кстати, – знакомит нас Ляля. – Будущий учитель начальных классов. У меня-то не сложилось.

– Ну какой из тебя учитель, Ляля, – зыркает Митяй на неё. – Чему ты научить можешь? Пить, курить и трахаться? – Ржёт, словно лось. – Я, кстати, любя, не обижайся. Но не твоё это.

– Мать говорит, профессия нужна, – тянет Ляля, – хотя её же в первых рядах под зад коленом с завода пнули, когда сокращения пошли. Но она у меня такая… полы мыть не будет, – вскидывает гордо голову. – И я не стану.

Думаю, а чего такого в полах? Моя, вон, мыла, когда нужда заставила. На ткацкой фабрике с шести до восьми утра убиралась. И меня с собой таскала, потом в школу вела.