Татьяна ТЕС – В отражении уходящего: 30 встреч в русской глубинке (страница 1)
Татьяна ТЕС
В отражении уходящего: 30 встреч в русской глубинке
ВВЕДЕНИЕ
Эта книга родилась из встречи с иной реальностью —той, что живёт вдали от мегаполисов, за линией горизонта, где время течётпо‑другому. Я — человек городской, привыкший к ритму светофоров и гулу машин, —однажды оказалась в русской глубинке Бежецкого округа Тверской области. Иобнаружила мир, который будто задержал дыхание: здесь всё ещё говорят и думаютна языке наших предков, здесь воздух пропитан тишиной, а каждый поворот улочки,каждый скрип калитки хранит память о поколениях.
Но это не застывшая идиллия. Это пространство хрупкое,как осенний лист на ветру. Здесь всё «остановилось» — и в этом есть свояпронзительная красота. Однако не останавливается только одно: неумолимоеразрушение. Исчезают деревни, ветшают старинные дома провинциальных городов,зарастают тропы, ведущие к погостам. Уходит не просто архитектура — уходитобраз мышления, уклад, интонация речи, та самая «тишина», которая когда‑то былафоном для жизни.
Каждый очерк в этой книге — попытка успеть. Успетьзафиксировать то, что ещё можно разглядеть: лица, жесты, детали быта, обрывкиразговоров, запахи печного дыма и свежескошенной травы. Успеть перевестимимолетные впечатления в память, а память — в слово. Потому что когда уходятлюди, с ними исчезают и истории. А без историй нет ни места, ни народа, ни нассамих.
Эти очерки — не этнографический отчёт и не путевыезаметки. Это взгляд со стороны, но взгляд, проросший внутрь. Взгляд, которыйпытается уловить не только исчезающее, но и то, что вопреки всему остаётся:стойкость, юмор, мудрость, способность жить «по‑старому» даже тогда, когдастарый мир уже трещит по швам.
Очерки рождались постепенно, на протяжении долгих лет— некоторые из них написаны в течение пятилетнего промежутка. В одних вынайдёте мои первые впечатления: удивление и искреннее очарование стариннойкрасотой, которая словно застыла во времени. В других — горечь от осознанияуходящего, боль утраты, которую невозможно не почувствовать. А в третьих —робкую, но стойкую надежду на сохранение того, что ещё можно сберечь.
Я писала их разной — то грустной, то весёлой, тоупавшей духом, то возрождающейся вновь. Такой же, как сама бежецкая земля:переменчивой, противоречивой, но неизменно доброй к человеку. Она умеет иранить, и исцелять, и каждый раз напоминает: жизнь — это череда переходов, гдеза закатом всегда следует рассвет.
Здесь нет пафоса прощания. Есть только желаниесохранить. Сохранить интонацию. Сохранить взгляд. Сохранить тот язык, накотором ещё говорят в глубинке — язык, который когда‑то был нашим общим, атеперь становится реликтом.
Пусть эти страницы станут маленькой пристанью длятого, что уходит. Пусть они напомнят: пока мы помним — оно ещё существует.
Эта книга не ностальгия стариков — это взгляд на мир,который ещё дышит, но уже на грани.
Читай. Запоминай. Передавай дальше.
Без соцсетей, но с традициями: уроки от последних хранителей деревни
Представьте: морозный зимний день, искрящийся снег, бескрайние поля… И вдруг — звонкий смех, топот копыт, поскрипывание полозьев! Мальчишки, не удержавшись, украли лошадку — и айда кататься по деревням!
Они неслись сквозь заснеженные просторы с той самой залихватской удалью, что живёт в крови у деревенских ребят испокон веков. Смех, незатейливые шутки, мерный перестук копыт и уютное поскрипывание саней — всё сливалось в единую симфонию радости, в которой слышалась неподкупная любовь к жизни и светлая вера в прекрасное.
Сегодня эти картины всплывают в памяти с тем же огоньком в глазах. Но вместе с теплыми воспоминаниями наворачиваются слёзы — не от старости, нет. От осознания, что всё это ушло безвозвратно, словно растаяло в морозном воздухе…
В некогда огромных, шумных русских деревнях до сих пор живут старожилы — последние хранители ушедшей эпохи. Когда они начинают вспоминать детство, голоса их звучат тихо, задумчиво. Они вздыхают, невольно поглядывая на иконы в красном углу — ведь даже в советские годы в каждой избе бережно сохранялся свой домашний иконостас.
Их жизнь была наполнена трудом: обработка земли, работа в колхозах. В школе преподавали атеизм, но вера жила в сердцах — не слепая, не показная, а глубокая, укоренённая в быте и традициях. Церковные праздники чтили не ради обрядов, а потому что они задавали ритм всей жизни: посевной, жатве, заготовкам. Вековые традиции, писанные опытом предков, были не суеверием, а мудрым алгоритмом выживания, от которого зависел урожай и благополучие семьи.
Сколько осталось сегодня этих старинных деревень? Их можно пересчитать по пальцам. Кое‑где ещё виднеются по два‑три дома, в которых теплится жизнь. А рядом — верные хранители памяти, готовые поделиться своими историями.
Нужно успеть поговорить с ними, пока ещё есть время. Успеть узнать, как жили наши предки, пока молодое поколение — да и мы, дети середины прошлого века — не начали искренне верить, что продовольствие рождается в супермаркетах, а не в тяжёлом крестьянском труде.
За чашкой чая от стариков порой можно услышать такие истории, что дух захватывает. То немногое, что мне посчастливилось услышать, я спешу вам рассказать.
(Бежецкий район, Тверская область)
У этой деревни — великая, многовековая история. О ней я расскажу позже, а сейчас — о том, что ещё живо.
Здесь стоят домики, которым скоро исполнится сто лет. Есть и кирпичные, колхозные постройки. Многие пустуют, но в некоторых старых избах ещё теплится жизнь: из труб идёт дым, снег у порога аккуратно расчищен.
Стучишь в дверь — не отвечают. А на двери — верёвка или круглая ручка… Для меня это в диковинку. Но оказывается, не зря в сказках говорили: «Дёрни за верёвочку — дверь и откроется…»
Теперь я уже умею открывать двери старых изб. И, кажется, вместе с ними приоткрываются двери в прошлое, в ту самую прежнюю жизнь, о которой так хочется узнать побольше.
С удивлением узнаю, что не в каждой усадьбе (так называли дом вместе с землёй вокруг него) была баня. Главным «санитарным узлом» служила огромная русская печь.
— Вы там и купались? — не верю своим ушам.
— Да, — спокойно отвечают мне.
И дед с бабушкой там помещались, и всех детей — от мала до велика — русская печь парила и мыла. Трудно представить такую «сауну», но, наверное, это было по‑настоящему здорово: тепло, полезно, уютно.
На дно печи клали солому — и айда париться! Вот чудеса…
Русская печь *— настоящее чудо инженерного искусства, великое достояние русских деревень. Сегодня повторить её конструкцию мало кому удастся: ушли в мир иной искусные печники, а с ними — секреты мастерства.
Система дымоходов, тайны обвязки… Даже топить печь было непросто — тут свои правила, свои нюансы для каждой задачи: пекли, жарили, парили, стирали, мыли, лечили, обогревались, спали, сушили, заготавливали.
Это вам не микроволновка и не духовка — это был настоящий член семьи. За печью ухаживали не меньше, чем за скотиной. А пища, приготовленная в ней, имела особый, ни с чем не сравнимый вкус.
Сегодня, если где‑то сохранилась такая печь, можно устраивать настоящие экскурсии: угощать туристов картошечкой из котелка, томлённой в печи, и рассказывать истории давно минувших дней.
Но во многих домах старинные печи уже разобрали, заменив новыми. И хоть те тоже греют, но… не то.
— Так и разваливаются они быстро, — с грустью замечает хозяйка.
Прежняя печь занимала полдома. А теперь котелки, ухватки, сковороды — всё это переместилось в сарай, став ненужным антиквариатом.
В Михайлове когда‑то была общая баня — стояла ближе к пруду. Теперь от неё остались лишь развалины. Была и большая конюшня — но и она давно сгнила и обрушилась.
А ведь ещё 30 лет назад повозка была главным транспортным средством в этих краях. У каждого хозяина была лошадка или конь — стояли они в общей конюшне или во дворе (в большом сарае, примыкающем к дому).
— Просто так тревожить лошадей нельзя было, — вспоминает хозяйка. — Но дети есть дети… Тайком возьмём упряжку — и поедем кататься по деревням!
Бывало, застревали в снегу. Но дружно вытаскивали и лошадь, и повозку. Зато сколько было восторга, сколько радости!
В дни церковных праздников, престольных *, деревня наполнялась особым звоном — переливчатым, радостным. Это звенели бубенцы на конских упряжках, создавая неповторимый музыкальный фон народного праздника.
Собирая по крупицам воспоминания о деревенских праздниках, я словно погружалась в особый мир — тёплый, мерцающий, будто светлячки в июньской ночи.
Рассказы старожилов рождались не сразу: сначала — осторожные фразы «впроброс», будто невидимая киноплёнка медленно раскручивалась в глубине памяти. Но стоило первому воспоминанию пробиться сквозь толщу лет — лица озарялись улыбками, теплели, а слова лились всё свободнее, уже не для меня, а будто для самих себя или давно ушедших подруг.
— А помнишь? Гуляли‑то деревнями…
— Я‑то не помню… Расскажите!
Так, незаметно для себя, я оказалась в кругу собеседниц, собравшихся в избе у Михайловны. Одна из них, кстати, заглянула «за санками» — и те нашлись! Настоящие, деревянные, на полозьях, завалявшиеся в дальнем углу. Сегодня — бесценный артефакт, а когда‑то — привычная утварь. Заглянула и осталась посудачить… а потом и повспоминать.