Татьяна Таничева – Свидетели лихих 90-х: архив мужских судеб (страница 2)
Он молчал. Я отпустил ворот. Сел. Ложка дрожала в руке.
Через два дня у него этот «бомбер» отжали свои же братки. Лёха ходил в свитере, никому не жаловался. Потому что понятия.
Вторая каста - «торгаши». Эти из Польши возили кожанки, дублёнки, жвачку «Turbo» и «Boomer». Их пацаны, которые ещё в 91-м стояли на Горбушке с джинсами «Montana» и «Mustang», к 93-му уже имели по две палатки на вещевом рынке. Они говорили на каком-то птичьем языке: «челнок», «растаможка», «зелень», «навар».
- Шуст, хочешь подработку? - спросил меня одноклассник Коля Малыш. Тощий, как велосипедная спица, но с золотой цепью на шее.
- Помоги с товаром от «Москвича» до ларька донести. Тридцать баксов.
- Тридцать? - я не поверил.
- За день. С утра до шести. Ну чё?
Тридцать баксов - это тогда почти пятьдесят тысяч рублей. Месячная зарплата учителя. Я согласился.
Таскал коробки с турецкими дублёнками. Руки потом болели - мышцы ещё не накачал. Но мать купила на эти деньги гречку и тушёнку. Целую коробку тушёнки, с киргизскими буквами. Я тогда впервые за несколько месяцев наелся мяса.
Третья каста - «придурки». Те, кто пошёл в институт. Надели очки, взяли учебники по маркетингу и менеджменту - новые слова, от которых у меня в ушах звенело. Они думали, что если выучат английский, то страна снова станет Советским Союзом. Некоторые уехали потом - в Германию, в Израиль, в Канаду. Но большинство просто сдохли: кто от героина, кто от пули в подъезде, кто от тоски.
А я пошёл в «качки».
Глава 4. Подвальная качалка
Подвальная качалка на Инициативной улице, за магазином «Океан». Вход со двора, через проломанную решётку. Битый кирпич на полу вместо амортизации. Зеркала нет - только мутное стекло в раздевалке, где раздевались под звуки «Ласкового мая» из кассетника «Сони».
Штанга самодельная - два блина от трактора «Беларусь», наваренные на трубу. Скамья сбита из досок, обита дерматином, который выдрали из кресел «Икаруса». Турник - водопроводная труба, приваренная к стене. Спортзал, который воспитал больше мужчин, чем вся советская армия.
Тренер - дядя Вова, бывший зэк, сидевший за разбой в 80-м. У него три пальца на левой руке не сгибались, а на правой не хватало фаланги среднего - отморозил в лагере. Он учил нас не упражнениям. Он учил драться, когда ты уже упал.
- Пацаны, запомните, - говорил он, перекатывая в зубах «Беломор» без фильтра. Голос - как гравий в бетономешалке. - Если ты на земле - значит, ты мёртвый. Вставай. Пока бьют - вставай. Встать - это уже победа.
Мы стояли в трусах на битом кирпиче, потели и дрожали. Я жал от груди этот тракторный металл.
- А если ноги перебиты? - спросил я однажды, выжимая штангу.
Дядя Вова посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сплюнул сквозь зубы.
- Тогда кусай. Зубами за голеностоп. Умирать - так не одному.
Качались каждый день. Без выходных. «Фармакологии» никакой - только яйца всмятку, овсянка «Геркулес» на воде и если повезёт - тушёнка из военторга, которую по блату доставал старший зала. Я с 58 килограммов дошёл до 82 за год. Плечи стали шире, чем у любого мужика в очереди за водкой. Руки - как канаты.
- Как тебя называть? - спросил однажды дядя Вова.
- Никита.
- Будешь Никита-Бицепс. Глупо, но запоминается.
Смеялись надо мной только новенькие. Один раз. Потом смотрели в пол.
Глава 5. Первая «работа»
Май 1994 года. Мне восемнадцать? Нет, через два месяца. Но дядя Вова сказал: «Возраст - это когда тебе дали в зубы и ты не упал».
Первый раз меня поставили на «шухер» - стоять в подъезде в три часа ночи и смотреть. Если менты - свистеть. Если чужие - бежать, предупредить. Платили сто тысяч рублей в день. Примерно семьдесят долларов, но доллары тогда были только у «цеховиков» - мы брали рублями, мятыми.
Объект - подвальное казино на Красной улице. Внутри играли в карты на деньги. Кто играл - не знаю. Моя задача: чтобы никто не зашёл без пароля. С собой - монтировка. Длина полметра, ржавая, на конце загнута. Я держал её, как биту.
Три часа ночи. Холодно даже в мае. В подъезде пахло мочой, шелухой от семечек «Ядрёные» и перегаром. Из-за двери доносился мат, стук кулаков по столу, звон стаканов. Играли по-крупному - я слышал, как шуршат пачки.
На площадке горела только одна лампочка, да и та мигала. Стены облупились, на них кто-то написал маркером что-то нецензурное. Я стоял, прижавшись спиной к батарее. Холод шёл сквозь куртку.
А потом - крик.
Не тот крик, когда ругаются или пьяные дерутся. Другой - высокий, срывающийся, как у женщины. И хруст. Мокрый, костяной хруст.
Я не знал тогда, что так ломают пальцы - сначала выкручивают, потом ломают сустав о край стола. Теперь знаю.
Спина мгновенно стала мокрой. Не от жары - от страха. Пот ледяной, до трусов. Рука на монтировке дрожала так, что металл звенел о косяк. Я не мог пошевелиться - наверное, целую вечность. Просто стоял и слушал, как внутри ломают какого-то лоха.
Внутри затихло. Потом снова крик - уже не хруст, а всхлипы, мольба:
- Не надо, пожалуйста, я всё отдам, у меня дочка маленькая, умоляю…
Голос был взрослый. Мужик лет сорока. А плакал, как ребёнок.
Мне не было ещё восемнадцати. Я должен был быть в школе, писать сочинение «Образ Рахметова в романе "Что делать?"». А я стоял в подъезде с монтировкой и чувствовал, как по ноге течёт что-то тёплое.
Я нассал в штаны. Первый раз с пяти лет.
Когда дверь открылась, вышел наш старший - дядя Миша, бывший боксёр с пробитой бровью (ещё с юношеских соревнований 1984 года, как он хвастался). Он вытер руки о белый платок - мать его стирала каждое утро, накрахмаливала - и кинул мне сотку. Бумажка упала на ступеньку, в лужу.
- Молодец, - сказал. - Не ссыканул.
- Да я… - начал я. Голос сел.
Он поднял палец. Палец был в чём-то красном. Не кровь? Может, вино?
- Я сказал - не ссыканул. Забирай и вали отсюда.
Я нагнулся, поднял сотку. Она была мокрая. Спрятал в карман джинсов «Wrangler». Подделка, куплена на вещевом рынке. Настоящие бы стоили три таких «работы».
Вышел на улицу. Ночь. Май, но холодно. Дошёл до скамейки. Сел.
И меня вырвало. Прямо на асфальт, на прошлогодние листья и окурки. Я сидел и смотрел на эту лужу, и не мог остановиться.
Сверху, из казино, донёсся приглушённый смех. Там играли дальше.
Глава 6. Как мы становились мясом
Лето 1996 года.
К тому моменту я уже был свой. Не «шестёрка» - обычный «бык». Тело, которое приезжает, стоит, бьёт, уезжает. Меня не называли по имени - говорили: «Эй, ты, Бицепс, подойди». Я подходил. Я уже не сжимал кулаки. Я просто делал, что скажут.
Со мной работал Вован - кличка Вован-Арбалет, потому что у него были длинные руки и он любил биту. Мы вместе стояли на двух точках - закусочная на Юбилейной и палатка с сотовыми телефонами (только «Моторолы»-кирпичи, размером с маленькую сумку, антенна выдвижная). Вместе выбивали долги.
- Ты чё такой кислый, Шуст? - спросил меня однажды Вован, пока мы ждали в машине. Он переключал кассеты в магнитоле - «Кар-мэн», «Лондон, гуд бай!» - и прикуривал сигарету «Мальборо» от прикуривателя. - Подумаешь, руку кому-то сломали. Это работа.
- Я не кислый. Я думаю.
- Думать - это не наше дело. Наше дело - делать. Кончай сопли жевать.
Были у нас и понты, конечно. Вован купил себе «девятку» - ВАЗ-2109, гнилую, крашеную трижды (белый-синий-серый), но с тонировкой «хамелеон» и колёсами от «БМВ». Литые диски, правда, краденые. Аудиосистема: две «таблетки» Pioneer на задней полке, кассетник Panasonic. Мы слушали «Комбинацию» («Не забывай, не забывай, меня, мальчишка!»), «Кар-мэн» и группу «Белый орёл» («Как упоительный в России вечер…») на полной громкости, когда ехали на дело.
Я сидел на пассажирском, смотрел на убегающую улицу. Люберцы, 96-й. Магазины с железными решётками, киоски «Союзпечати» с порнухой и сигаретами, пацаны на корточках у подъездов, старухи с авоськами.
- Вован, - спросил я. - А если бы мы родились в другой стране? Ну, в Америке?
- В какой Америке? - он поперхнулся пивом «Miller», только появившимся в ларьках. - Мы здесь, братан. И на хрен ту Америку. Там тоже бизнес. Только называются по-другому.
Он хлебнул пива, вытер губы рукавом спортивного костюма «Adidas» - поддельного, купленного в переходе.
- Слышь, лучше скажи: должника этого помнишь, Петрова?
Я напрягся.
- Ну.
- Хозяин сказал: на этой неделе - бабки. Если нет - выносить будем. По -серьёзному выносить. Ты в деле?