Татьяна Таничева – Свидетели лихих 90-х: архив мужских судеб (страница 1)
Татьяна Таничева
Свидетели лихих 90-х: архив мужских судеб
ПРОЛОГ
Перед вами - не просто книга. Это живой архив мужских судеб.
В 1990-е рушилось всё: государство, экономика, мораль. Но люди оставались. Кто-то выживал в подвальных качалках с монтировкой. Кто-то торговал на рынках, рискуя свободой каждую минуту. Кто-то терял друзей, братьев, себя - и находил заново.
«Свидетели лихих 90-х: архив мужских судеб» - это проект-исповедь. В каждом томе – будет десять реальных историй. Рассказы тех, кто прошёл через криминальные разборки, гоп-стопы, челночный бизнес, армию, войну в Чечне, первые «крыши», подставы и потери. Все имена изменены по просьбе героев, но истории правдивы.
Архив будет пополняться. Если вы тоже были там - в том времени, когда пачка «Мальборо» стоила дороже обеда, а «Мерседес» с тонировкой внушал ужас и уважение одновременно, - напишите мне. Расскажите свою историю. Пусть она останется здесь, чтобы те, кто родился после, знали: свобода и деньги, которые мы сейчас принимаем как данность, кому-то стоили сломанных рёбер, потерянных лет и выжженной души.
Я благодарю каждого, кто решится поделиться воспоминаниями, чтобы сохранить память о той эпохе.
ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ.
ЧУЖОЙ ПИДЖАК
Глава 1. Пустота
Режим «ноль-ноль». Слышали такое?
Это когда ты ещё не спишь - мозг уже отключился, глаза горят, как у филина, - но ты уже не живёшь. Ты
Мне семнадцать. 1993 год. Люберецкий район, улица 8 Марта. Панельная девятиэтажка с вечно сломанным лифтом и запахом кислой капусты из подъезда. Рядом с домом - рюмочная, куда по утрам заходят мужики с красными лицами и трясущимися руками. Отец теперь один из них.
До этого он был инженером на «НПО Энергия» в Королёве. Тот самый Королёв - спутники, ракеты, «Буран». Отец рассчитывал траекторию полёта космических аппаратов. У него была специальная линейка - логарифмическая, чёрная, с волшебными делениями. Он говорил: «Никита, компьютеры появятся, но линейка не врёт. Линейка - это истина».
А потом завод закрыли. И всё.
Человек, который знал, как отправить «Союз» к станции «Мир», в сорок пять лет вдруг стал никем. Он запил. Не сразу - сначала месяц ходил в галстуке, ездил по собеседованиям на автобусах. Ему везде говорили: «Вы переквалифицировались? Рынку нужен продавец. Торговать умеете?» А он умел только чертить и считать.
Однажды вечером я вышел на кухню попить воды. Отец сидел за столом, перед ним - стопка и початая бутылка «Московской». Мать стояла у плиты, теребила край фартука.
- Серёжа, ну возьмись, - сказала она тихо. - У нас долг за квартиру. «Налоги» пришли.
Отец молчал. Смотрел в столешницу.
- Ты слышишь меня? - голос матери дрогнул. - У нас в холодильнике - банка тушёнки и три картофелины. Никита месяц в школе не ест горячего.
Отец поднял глаза. Пьяные, пустые. Раньше в них были звёзды и орбиты. Теперь - только дно.
- А что я сделаю? - спросил он хрипло. - На завод? Он закрыт. В космос? Меня там не ждут.
- Найди хоть что-нибудь! Грузчиком, сторожем…
- Я инженер, - сказал он, и в этом слове вдруг прозвучало такое отчаяние, что мать замолчала.
Потом он встал, надел пальто (советское, драповое, с воротником из каракуля), вышел и вернулся только к ночи. От него уже пахло не чаем. Пахло водкой.
Я стоял в коридоре, сжимая кулаки. В пятнадцать лет я весил сорок восемь килограммов и ничем не мог помочь.
Глава 2. Рынок, бабушка и буханка хлеба
Мать торговала на Рижском рынке вязаными шапками. С рук. Вставала в четыре утра, тащила две сумки - каждая по десять кило. Возвращалась к вечеру, разматывала бинты с мозолей. Иногда приносила кусок колбасы «Докторской» - если день удавался. Иногда - только хлеб и кефир.
Со 2 января 1992 года в России произошла либерализация цен. Вот уж где инфляция была, так инфляция. В январе буханка хлеба стоила 2 рубля. А к концу 1992 года её цена перевалила за 50! За год рубли обесценились больше, чем в 20 раз - говорят, почти на 2500%.
Я тогда учился в восьмом классе. Математику знал хорошо - отец научил. Пересчитал: если у нас на сберкнижке было пятнадцать тысяч, накопленных за десять лет, то теперь это… одна куртка? Две буханки хлеба?
Мама как-то пришла домой и впервые при мне заплакала. Не рыдала - нет, тихо плакала в кухонное полотенце.
- Никита, я сегодня полдня простояла, продала одну шапку. Её себестоимость - три тысячи рублей. Раньше на эти деньги можно было купить пальто. Теперь - несколько буханок хлеба. Это после советских копеечных цен, к которым мы привыкли за десятилетия…
Я стоял в дверях. Горло сжалось так, что не проглотить.
- Мам, я могу пойти работать, - сказал я.
Она подняла на меня красные глаза.
- Ты в школу ходи. Учись. Пока я жива - ты учишься.
А через месяц бабушка, мать отца, пришла к нам и сказала:
- Всё сгорело.
Она жила отдельно, в хрущёвке на Юбилейном проспекте. Проработала бухгалтером на КБМ - Конструкторское бюро машиностроения - сорок лет. Сорок лет от звонка до звонка. Когда в начале 1992 года Сбербанк заморозил вклады, она пришла к отделению и увидела табличку «Изменение курса». Дверь была закрыта.
Она стояла в очереди три часа. Потом дверь открылась. И какие-то хмурые женщины в синих халатах сказали: «Ваши сбережения сгорели».
Бабушка перечитывала сберкнижку. Там было сорок семь тысяч рублей. Год назад на них можно было купить «Москвич». Теперь — буханку хлеба. Одну.
Она тогда впервые при мне рыдала. Упала на колени прямо на улице, перед закрытой дверью. Люди обходили её стороной. Кто-то бросил мелочь.
Я стоял и смотрел на эту женщину, которая всю жизнь работала на государство, а государство сказало ей: «Ты никто».
В тот вечер я понял главное: закона больше нет. Есть
Глава 3. Школьный передел
Одноклассники разбрелись кто куда. Будто кто-то тряхнул коробку с карандашами - все разлетелись в разные стороны.
Первая каста - «быки». У этих уже шестые «Жигули», наклейки на стёклах: «Спайс», «Хард». Магнитолы из «Берёзки» - блатные сертификаты для тех, у кого знакомые в торгпредствах. Они учились на одни двойки, но разъезжали с такими лицами, будто под ними шестисотые «Мерседесы».
Однажды в школьной столовой ко мне подсел Лёха Козлов. Жевал жвачку «Boomer» - розовую, с вкладышами-наклейками. Развалясь на стуле, кинул на стол мятую десятку.
- Эй, Шуст, - сказал он, не жуя. - Ты чё такой хмурый? Жизнь не та?
Я ковырял перловку. Каша была холодная, серая - даже не пахла.
- Нормальная жизнь, - буркнул я.
- Нормальная? - Лёха засмеялся и наклонился ближе, чтобы другие услышали. - Твой отец в рюмочной вчера занял у моего сотку на опохмел. Скажи спасибо, что не послали.
У меня зазвенело в ушах. Перловка выпала из ложки. Я встал - медленно, как поднимается экскаваторный ковш. Схватил его за ворот «бомбера» - кожаного, чёрного, с подкладкой из искусственного меха.
- Повтори, - сказал я тихо.
Лёха побледнел. Прямо на глазах - от смуглого к серому. Его дружки за соседним столом замерли.
- Да ладно, Шуст, я же так, - проблеял он. - Шутка.
- Я не понял шутку. Повтори.