Татьяна Столбова – Маятник птиц (страница 8)
Это были прекрасные дни, светлые от яркого солнца и нашего смеха, полные воздуха и простора. Помню, как Николай нашел у берега морскую звезду и немедленно начал ее спасать. Он заплыл подальше (я упустила этот момент, и когда увидела его светловолосую голову вдалеке, размером не больше точки, сердце мое провалилось и застряло где-то под желудком) и там ее выпустил. Помню наш поход в горы. Палящее солнце, рюкзаки за плечами, наш молодой загорелый проводник. «Кажется, мы заблудились… (испуганный взгляд). Давайте проверим запасы воды, хватит ли нам на несколько дней…» Николай расхохотался, уловив шутку. Я улыбнулась – сыграно было плохо, но ладно, зачтено.
Жаль, что эмоции нельзя возобновить по желанию. Сейчас я уже не могла дать Николаю тех ощущений – свободы, тепла, жизни. Ныне я была просто его теткой, наполовину утопленной в болотном чувстве тоски и безнадежности. И все же, надеюсь, мы по-прежнему нужны друг другу, мы по-прежнему друзья.
Он швырнул на пол рюкзак, подбежал ко мне и порывисто обнял, уткнувшись подбородком мне в плечо.
– Николай, иди на кухню и съешь суп! – сказала Лана.
На этот раз она сдвинула брови. Хоть какое-то разнообразие…
Николай коротко улыбнулся мне и унесся на кухню. Лана проводила его взглядом. Затем, сложив руки на груди, прислонилась плечом к стене и критически оглядела меня с ног до головы.
– У тебя рыжие волосы, тебе не идет красный цвет.
– Вообще-то каштановые.
– Нет, серьезно, Аня, пора обновить гардероб. Нельзя же каждый день ходить в одной гамме.
Я улыбнулась и не ответила. Лана права. Вот уже несколько лет я одеваюсь одинаково: красный верх и голубые джинсы. В моем шкафу рядком висят на вешалках шесть красных футболок и блузок, а также три пары джинсов. И больше ничего. Джинсы раньше были только одни, но я похудела и пришлось купить новые. Сейчас и третьи – еще на размер меньше предыдущих – стали мне немного велики. Но я не иду в магазин, я просто проделала в ремне очередную дырку, так проще.
– Хочешь, я съезжу с тобой? Пройдемся по магазинам, я помогу тебе подобрать вещи. Вместо этих лоферов купим тебе приличные туфли, а еще…
– Спасибо, Лана. Мне ничего не надо.
Краткое поджатие губ. Затем тяжелый вздох.
– Аня, я все понимаю, но…
Как же я не люблю такое «но», обесценивающее первую часть предложения.
– …тебе не помешает поговорить с психотерапевтом. Аким говорил, у вас в «Фениксе» есть какая-то невероятная мессингша.
– Роза Ковалик. Она умерла в конце марта. Слушай, Лана…
– Умерла? Я не знала. Жаль. Но я могу спросить у одной знакомой, она…
– Лана, ты не будешь против, если Николай сегодня останется у меня?
– Я на это даже рассчитываю. Вечером я иду на свидание.
– Отлично. Я привезу его завтра после обеда.
– Пора что-то поменять в своей жизни, Аня. Ты же красивая. Тебе бы одеться поярче и помоднее, и будешь как кинозвезда. Вот Аким…
И опять она права. Аким любит и умеет хорошо одеваться. Когда-то и я была такой.
Николай выбежал в коридор.
– Мам, Ань, я все!
– Идем.
Он поднял свой рюкзак. Лана подставила ему щеку для поцелуя. Он смачно чмокнул ее, и тут же, закрепляя, еще раз. В этот момент Лана многозначительно смотрела на меня, не обращая внимания на сыновнюю нежность, и взгляд ее ясно говорил: «Купи новую одежду и пойди в ней к психотерапевту».
Я чуть улыбнулась ей, приобняла Николая за плечи, и мы вышли.
Когда мне было лет семь или восемь, я узнала, что у меня был еще один брат. Первый ребенок родителей, появившийся на свет за четыре года до Акима и проживший всего несколько часов.
Я много думала тогда о нем, представляла, каким бы он был сейчас, и однажды пришла к мысли, что надо дать ему имя. Несправедливо, что он умер безымянным. Ведь он был живой, хотя и совсем недолго; он дышал, двигался и, наверное, хотел жить. Как бы родители назвали его? Артём, Антон, Андрей? Я выбрала имя Антон.
«Почему Антон?» – спросил Аким. Я ответила: «Потому что наши имена тоже начинаются на “А”. – «А-а-а… – сказал брат. – Не думаю, что это так уж принципиально. Я бы назвал его Борис».
Спустя некоторое время в одной из бесед с родителями мы узнали, что мама хотела назвать своего первенца Олегом, а папа – Дмитрием. Я как сейчас помню тот вечер. Желтый тусклый свет лампы, ужин из гречки с ржаным хлебом, жидкий чай. Из приемника доносится «Мне стали сли-ишком малы Твои тёртые джинсы…» Брат сидит, подвернув под себя одну ногу, – привычка, от которой его долго пытались отучить родители. Папа читает газету, качая головой и время от времени вслух зачитывая абзацы текстов с абсолютно непонятной мне тогда терминологией. Мама коротко комментирует. И я, которой стало скучно.
«Я назвала его Антон», – сообщила я своей семье. «Кого?» – одновременно спросили родители. «Его. Вашего первого ребенка».
Они помрачнели. «Да, – сказал папа, – надо было все-таки записать его». Мама вздохнула. «Когда? Мы же просто не успели…»
Вот тут и выяснилось, что каждый из них про себя придумал для него имя.
Несколько дней спустя я сидела за столом и рисовала. Его. Большого красивого старшего брата. Того, кто защитил Акима, когда шестиклассники избили его за то, что он не давал им повесить щенка. Того, кто остановил меня, когда я протянула руку монстру и собралась отправиться в роковое путешествие.
Рисовала я неважно. Красавец брат получился кривобоким, с квадратным лицом и глазами разного размера. Отложив в сторону этот портрет, я взяла другой лист бумаги и сверху написала большими буквами: АНТОН. Подумала и ниже вывела: БОРИС. Затем, ниже, – ДМИТРИЙ. И под ним – ОЛЕГ. Мне показалось несправедливым взять для брата какое-то одно из этих имен. И я взяла все – по одной, первой букве, от каждого. Получилось: АБДО.
Так в моих мыслях поселился брат, друг – А́бдо. Он рос и взрослел вместе со мной. Природная скрытность порой мешала мне поделиться чем-то сокровенным даже с Акимом, но Абдо я могла рассказать все.
До сих пор я иногда мысленно обращаюсь к нему. Советуюсь с ним. Рассказываю, что произошло. Он появляется то в углу комнаты, то на пассажирском сиденье моей машины, рядом со мной, то сидит на широком подоконнике в кухне, то стоит перед зеркалом трюмо, пытаясь в нем отобразиться.
Да, это пресловутый «воображаемый друг». И – нет, я не злоупотребляю общением с ним, я понимаю, что его нет, как нет его отражения в зеркале, как нет вообще ничего оставшегося от него. Разве что горстка праха в земле. Ведь прошло уже более сорока лет со дня его смерти.
Мне вдруг показалось, что кроме нас с Николаем в комнате кто-то есть. Может быть, тут незримо присутствует брат Абдо? Один? Или уже с Акимом?
Меня передернуло.
– Что с тобой? – спросил Николай, встревоженно посмотрев на меня.
– Все в порядке, милый. Просто вдруг стало зябко.
Он вскочил, схватил со спинки стула мою теплую вязаную кофту и подал мне. Я с улыбкой посмотрела на него. А на стуле, закинув ногу на ногу, сидел Абдо, с улыбкой глядя на нас. Возможно… «Ничего нельзя исключать, правда, дядя Арик?»
Я перевернула страницу старого фотоальбома.
– А это кто? – поинтересовался Николай, ткнув пальцем в фотографию цвета сепии, на которой был запечатлен крупный мужчина, одетый в костюм в мелкую клетку; с тростью, в круглых очках, с аккуратно подстриженными усами и небольшой бородкой.
– Это прадед Аким. Тебе он – прапра.
– А, я знаю, он был врачом. В его честь назвали моего папу.
– Верно.
– Ты его видела?
– Нет, он умер за семнадцать лет до моего рождения. Удивительный был человек. Знаешь, как его называли? «Творец чудес и чудо Творца». Обычный сельский доктор, а лечиться к нему со всей округи приезжали. Даже из города.
– Из нашего города?
Я кивнула.
– Конечно, в те времена здесь было гораздо меньше народа…
– Семьсот тысяч?
– Меньше.
– Четыреста восемьдесят семь?
– Думаю, не больше тридцати.
– Все равно это очень много!
– Однажды мы с тобой съездим в деревню, откуда он родом. Там, наоборот, почти никого не осталось…
Из альбома выпала маленькая цветная фотография. Николай подхватил ее в сантиметре от пола. На ней светловолосый мальчик с ясными глазами крепко обнимал крошечную девочку в ее первом платьице – зеленом в маленьких желтых яблоках.
– Какие смешные.
– Это я и твой папа. Мне здесь, наверное, около года. А ему, значит, три.
Я помню себя лет с четырех, не раньше. И то – помню лишь мгновенными вспышками. Лето – бабочка – кот – солнце. Брат поливает из черепка цветок. Маленькая серебряная сережка в мамином ухе, а я, видимо, у мамы на руках. Красное пластмассовое ведерко с трещиной на боку. Снова брат – несется к реке позади толпы старших мальчишек; тощая фигурка с выпирающими лопатками, грива давно нестриженных, выгоревших до белизны волос развевается по ветру. И снова он – протягивает мне ладони, сложенные лодочкой, а в них несколько больших красных ягод земляники.