Татьяна Столбова – Маятник птиц (страница 7)

– Пришла после окончания бухгалтерских курсов, – зачитал он, не вынимая листа из папки. – До этого дважды проваливалась в финансово-экономический, работала кассиром в сетевом продуктовом магазине. Не замужем. Живет с матерью…

– Необязательно было собирать на нее досье.

– Простая формальность. – Он убрал папку в ящик и вернулся на свое место. – Я привык понимать, с кем имею дело.

Я кивнула. Байер всегда был недоверчив и предельно осторожен. Все будущие сотрудники «Феникса-1» проходили тщательную проверку, прежде чем он подписывал с ними трудовой договор.

– Есть еще кое-что, Эдгар Максимович…

Он настороженно и внимательно посмотрел на меня.

– В тот день… когда Аким пропал. За минуту до аварии… Он упомянул о каких-то проблемах.

– Что конкретно он сказал?

– Больше ничего. Я не хотела переводить тему разговора и поэтому не стала спрашивать.

– Понятно…

Он пригладил ладонью поредевший ежик своих светлых, с серебристыми блестками седины волос, задумчиво пожевал губами.

– Так что, – сказала я, – возможно, Зоя Новикова права.

– Если Аким имел в виду финансовые проблемы… Но я в любом случае все проверю. А пока… Анна, пожалуйста, будьте осторожны.

– Не вижу причины.

«И. Н.

В семнадцать она влюбилась. До окончания школы оставалось два месяца, она ходила на подготовительные курсы в институт и там встретила его. Ему было уже почти двадцать. Он недавно пришел из армии. Ей нравилось в нем все: залихватская манера курить, перекидывая сигарету из одного угла рта в другой, насмешливый взгляд, темные кудри, белозубая улыбка, его руки – длинные, крепкие, с твердыми мышцами. Она тоже была ничего. Русые длинные волосы, хорошая фигура… И она любила пошутить, посмеяться. Так они и начали – с шутки. Так и смеялись потом все часы встреч. Над голубем, ходящим кругами вокруг голубки, надувшись и растопырив перья. Над собой – споткнулись и чуть не упали. Над одногруппником: «А помнишь, как он на лекцию в носках пришел?» Это была та самая любовь, о которой пишут поэты.

Через полгода он женился на другой, а она хотела сделать аборт, но было уже поздно. Родила мальчика и сразу, в роддоме, написала отказ от ребенка.

После окончания института вышла замуж. С мужем жили скучно. Да, это единственное слово, которым можно было обозначить их совместную жизнь, – скука. Даже вспомнить сейчас не о чем. И не смеялись ни разу. Пять лет прожили без смеха, без улыбок. И все эти годы она думала о нем. Не о том, кто вдруг сказал ей: «Слушай, извини, но она мне больше подходит». А о сыне.

И. Н. в то время работала на хорошей должности. Не по специальности, которая ей в жизни так и не пригодилась, а просто устроилась администратором в стоматологическую клинику и там уже доросла до замдиректора. Через знакомых, с огромным трудом, заплатив тем и этим, выяснила: сын до шести лет был в детдоме, а потом его забрали. Кто? Пришлось снова искать, снова платить. Нашла. Хорошая семья. Такие же хохотуны, какими были когда-то она сама и ее любимый. И сын такой же. И почему-то на приемных родителей похож. Но и на нее похож тоже. Красивый мальчик.

Она стала следить за ним. Тайком делала фото, потом распечатывала и развешивала на доске, которую поставила в комнате. Она уже давно к тому времени развелась с мужем и жила одна, так что никто не мешал ей кнопками с разноцветными головками пришпиливать к доске фотографии сына и часами сидеть перед ними, рассматривать его, изучать его улыбку, смех, взгляд, его тонкую фигурку, его темные кудряшки. Когда-нибудь – мечтала она – сын будет идти из школы, а она остановит его, как бы случайно, – например, уронит мобильник, а он поможет ей и поднимет его. Они разговорятся. Начнут дружить. И однажды она признается ему во всем. Покается. Попросит прощения. И он поймет ее. Он умный мальчик. Умный и душевный.

Когда ему было двенадцать, произошел какой-то несчастный случай в летнем детском лагере. И вскоре он умер от заражения крови. Ей больше ничего не удалось узнать об этом, да и не было сил. Все кончилось тогда, после похорон. Все остановилось. Восемь лет прошло, а так и не изменилось ничего с того дня – дня после похорон. Дня, когда она поняла: больше ничего не будет, все потеряла, что было дано судьбой, отмеряно и выдано лично ей. В сухом остатке – боль и непреходящее чувство вины. Появилось оно в тот момент, когда написала отказ от сына. И ни на минуту не исчезало с тех пор. Пустая жизнь – наказание за ошибки и грехи? Или все проще – взяла, что дали, не смогла воспользоваться, оценить не смогла, потеряла, а теперь ничего не осталось…»

Мы не боги. У нас нет рая для хороших людей и ада для плохих. Мы хотим создать идеальный мир здесь и сейчас, в течение нашей жизни, которая слишком коротка. И даже если она продлится до ста лет, этого все равно очень мало. Глобальные цели требуют времени, которого нет ни у кого из живущих на этой планете. Возможно, поэтому так важна тема потомства – оно продолжит наше дело, оно получит то, что не получили мы, и скажет то, что не успели сказать мы.

Что касается меня и брата, у нас имелся лишь один потомок – сын Акима, мой племянник, десятилетний Николай.

Брат женился на последнем курсе института на студентке педагогического, хорошенькой тоненькой девушке с большими голубыми глазами. Сейчас Светлана – элегантная дама, преподает английский в гимназии, каждый день посещает фитнес-клуб, лихо водит машину и приобрела привычку поджимать губы, если чем-то недовольна. А недовольна она часто. Я не виню ее в этом. И брат никогда не винил. Он винил себя. Именно с ним в душе милой, немного наивной девушки вдруг проклюнулось оно: недовольство. И стало расти, расти, пока не превратилось в основу ее мировоззрения и отношения ко всему окружающему.

Она выходила замуж за наследника одного из самых богатых людей в городе. И, по ее же словам, ожидала, что у нее будет роскошная жизнь – поездки на дорогие курорты, дизайнерская одежда, загородный особняк и прочее. «Любая девушка хочет того же» – в запале крикнула она, когда я пыталась отговорить ее от развода с моим братом. «Лана, но ты же знала, какой он…» – ответила тогда я.

Вместо ожидаемого эксклюзива она получила обычную жизнь. Они жили в трехкомнатной квартире, ездили на старом «Мерседесе», а на курорты Лана летала или с подружками, или с ребенком, потому что Акиму было некогда. «Он даже личные средства постоянно тратит на “Феникс”!.. На всех этих бедных-несчастных… И он всегда, всегда занят! – говорила она мне, и губы ее дрожали. – Он свободен для других, а для меня – занят. Знаешь, когда я в последний раз смогла откровенно поговорить с ним? Когда пришла на его бесплатную юридическую консультацию».

Так и было. Она пришла к нему и заявила, что хочет развода. «Аким Николаевич, – язвительно сказала Лана мужу, – посоветуйте, как мне развестись с вами и получить часть вашего наследства?»

Он отдал ей все, что мог: квартиру. 2015 год. Пять лет, как нет отца. Пять лет, как работает «Феникс», и все средства уходят туда. Вместо алиментов брат отдавал бывшей жене половину ренты, которую получал ежемесячно от сдачи в аренду участка земли в городе. Сумма была немалая: на этом месте ныне стояла шестиэтажная гостиница.

Сам Аким переехал сначала в съемную квартиру, а затем я уговорила его купить себе новую.

Развод, из-за которого переживал он и переживала я, оказался к лучшему. Денег Лане вполне хватало. Она успокоилась, занялась собой, получила второе образование, а в гимназии продолжала работать потому, что ей это нравилось. Никуда не делось одно: недовольство. Оно проросло в ней, пустило корни, и постоянно поджатые губы уже обеспечили ей, красивой тридцатишестилетней женщине, мимические морщины.

Николаю на момент развода родителей было пять лет. Я помню его как печального большеглазого ребенка, уставшего от криков и рыданий матери. Сейчас это был открытый, дружелюбный, добрый мальчик. Несмотря на недовольство Ланы, он постоянно приносил в дом то больного котенка, то придавленного машиной щенка, а однажды принес подыхающую от какой-то болезни крысу, так что потом вместе с мамой ему пришлось ходить по врачам и несколько раз сдавать кровь на анализ. Вылечив животное (кроме крысы, которая все-таки скончалась), Николай начинал активно заниматься его пристройством в добрые руки. Себе он никого оставить не мог – у Ланы была аллергия на животных.

Это был наш мальчик. Николай Д. Будущий продолжатель нашего дела, будущий владелец «Феникса». Пока что ему было всего десять, и брат лишь время от времени, дозированно, рассказывал ему о другом идеальном мире. «Представь себе парус…»

Я нажала кнопку дверного звонка. Открыла мне Лана. Уже с поджатыми губами.

– Аня, ты приехала на пять минут раньше, – сказала она, отходя в сторону, чтобы дать мне войти. – Николай еще не готов.

– Я готов, мам, я готов! – крикнул он, выбегая в коридор.

Стройный, подвижный, с копной светлых прямых волос, с ясными голубыми глазами и белозубой улыбкой, он был похож на мальчика из старого американского фильма. В прошлом августе мы с ним на неделю летали в Сочи, он носил там соломенную шляпу и коричневые шорты с большими накладными карманами, огромные темные очки и шлепанцы. Наша соседка по шезлонгам, пожилая москвичка, называла его «Том Сойер», а он, делая серьезное лицо, отвечал ей: «M᾿m?». А потом смеялся.