Татьяна Столбова – Маятник птиц (страница 3)

Мама разговорилась с нашей попутчицей, занимавшей второе нижнее место. К обеду они, почти ровесницы, уже были на «ты» и беседовали как давние подруги. Вечером за чаем их разговор вдруг вышел на тему одиночества и предательства, и женщина рассказала свою историю, довольно мрачную (возможно, этим объяснялось то, что она ехала на юг не в отпуск, а переезжала туда насовсем), в конце упомянув, что все ее усилия были напрасны, все ее мысли, надежды и мечты развеялись, и оказалось, что они не имели никакого значения, и сама она, по всей видимости, не имеет никакого значения в этом мире, а после смерти будет забыта, как вся ее жизнь будет забыта, и ей совершенно непонятно, зачем она вообще жила, зачем появилась на свет. Помню, что эти слова задели меня. Я тоже думала о чем-то таком, но мои мысли тогда еще были блуждающими и призрачными, я делала выводы и тут же в них сомневалась, затем делала противоположные выводы и тут же в них сомневалась… Наша попутчица пережила действительно трудный и даже трагичный период, тянущийся с ранней юности и до сих пор, и ее заключение о смысле жизни было конкретным и решительным.

Я сказала: «А если все это записать?» Она с недо-умением посмотрела на меня: «Зачем?» Я пожала плечами – тогда я еще не сформулировала свою идею. Брат ответил за меня: «Чтобы зафиксировать вашу жизнь. Описать именно те события, которые происходили с вами, а не с кем-то другим. Это будет только про вас».

Женщина замерла на пару секунд, глядя попеременно то на брата, то на меня. А потом тихо проговорила: «Может, тогда все мое, все пережитое, быстрее дойдет…» Она подняла глаза к потолку. Я посмотрела туда же. Это был обычный потолок купе поезда. Но я, конечно, поняла, что она имеет в виду. «И, может, – продолжала она, – так я и оставлю что-то после себя? И все, что было со мной, не исчезнет бесследно?» Я качнула головой, – я не знала ответа на эти вопросы. «Но я ужасно пишу… – смущенно проговорила женщина. – В школе я получала за сочинения только тройки, и то лишь потому, что наша учительница жалела меня». Она вздохнула, посмотрела в окно, за которым проносились зеленые поля и маленькие рощи. «Значит, – подумала я, – пришла очередь кого-то еще пожалеть вас». Я порылась в сумке и достала блокнот с отрывными листами. Мы взяли его с собой для того, чтобы писать письма папе. Мама молча протянула мне ручку.

Официально, как потом говорил брат, наша попутчица не могла считаться моим первым визитором, так как не приходила ко мне и вообще не имела намерения быть вписанной в историю человеческих судеб. Первым визитором он считал мою одноклассницу и лучшую подругу Олю Тишкину. Но и тут был нюанс: не Оля приходила ко мне, а я к ней.

В четырнадцать лет Оля умерла от лейкемии. Все скрывали от нее истинный диагноз. Родители говорили ей, что это осложнения после гриппа. Но на самом деле она все знала и, в свою очередь, скрывала это знание от всех. Кроме меня. Однажды, когда я пришла к ней в больницу, она тихо сказала: «Помнишь, что я рассказывала тебе в прошлом году?» Я сразу поняла, о чем она. Это случилось летом на даче. Была яркая, внезапно вспыхнувшая первая любовь, а потом обида и горькое разочарование. В эти несколько слов не вместить, конечно, всей глубины и всего спектра событий и чувств, которые довелось тогда испытать моей подруге. Вот об этой своей «дачной» любви и напомнила мне слабым голосом Оля, лежащая на больничной койке, – бледная, тонкая, полупрозрачная, полуземная. «Помню», – ответила я. «Все это уйдет вместе со мной. Все мои чувства… Разве это справедливо?»

Не знаю, что меня дернуло ответить: «Ничего не уйдет. Я запишу, хочешь?» Она молча смотрела на меня. В ее взгляде я прочитала вопрос: «Зачем?» Про попутчицу из поезда я к тому времени давно и прочно забыла, несмотря на то что блокнот с описанием ее жизни хранился в старом портфеле на антресолях. Однако тут вдруг вспомнила, ярко и подробно, в том числе вспомнила слова брата, сказанные тогда, и добавила: «Чтобы это осталось после тебя». (Следующей мыслью было, и ее я не произнесла вслух: «Чтобы зафиксировать твое несчастье; о нем никто не узнает, но будет действительно несправедливо, если то, что тебе пришлось пережить, исчезнет вместе с тобой». Именно эта мысль впоследствии стала основным мотивом всех моих подобных записей – во имя справедливости.) Оля подумала и сказала: «Если ты запишешь, то, наверное, останется».

Через три дня она умерла. А на следующий день после похорон я купила новую толстую тетрадь и записала туда историю моей подруги во всех подробностях, которые помнила. Все последующие записи были в той же тетради – после Олиной, – пока она не закончилась, так что можно считать, что моим первым визитором все-таки была она. Хотя…

Выйдя из отделения, я увидела молодого полицейского в форме, со спущенной под подбородок одноразовой маской, который, заложив руки за спину, прохаживался у моей машины, сосредоточенно разглядывая ее. Приблизившись, я сказала:

– Добрый день, лейтенант. Что-то не так?

Он быстро обернулся. Его симпатичное лицо с легким румянцем на гладких щеках было строгим и серьезным. Пару секунд он изучающе смотрел на меня, потом вдруг виновато улыбнулся.

– Да я смотрю – машинка ваша… «Ауди» «ку семь». Синяя.

– И?

– В угоне такая числится.

– Ищите дальше, – сказала я, открывая переднюю дверцу. – Моя «Ауди» вполне легальная.

– Я уже понял. У той царапина на капоте. Извините…

Я улыбнулась ему и села в машину.

По дороге домой я сделала небольшой крюк, заехала в «Детский мир» и купила ярко-желтого резинового утенка для ванны.

День к вечеру становился все теплее, солнце разгоралось ярче. Улицы были полны людей, одетых еще по-летнему. Но в воздухе и в легком ветерке едва уловимо чувствовалась осенняя прохлада.

Дома я заварила чай, сделала бутерброд и устроилась на диване. Вместо телевизора, которого у меня не было уже много лет, я смотрела в окно. Моя квартира находится в большом каменном сталинском доме, на последнем, пятом этаже. Окна гостиной, кухни, кабинета отца и самой маленькой комнаты выходят на центральный проспект. Все многоэтажные новостройки стоят далеко, отсюда видны только их одинаковые серые макушки, торчащие из чрева города. А когда я сижу на диване, я вижу в окно лишь небо. И сейчас мой взгляд разом охватил огромное светло-голубое пространство, освещенное солнцем, а потом замер на одной точке, ничем не обозначенной.

«Кто мы? – снова вспомнила я. – Как мы оказались здесь, на этой планете, в космической тьме?» Постижение реальности давалось нам с братом непросто, потому что мы хотели понять всё, во всех тонкостях, во всех подробностях. Но сейчас мои мысли были просты и однозначны: я хотела знать, где мой брат…

ИНТЕРНЕТ-РЕСУРС «!HELLO!». 28 АВГУСТА 2020 Г.

«КТО ПОМОЖЕТ АННЕ Д. В ПОИСКАХ ЕЕ БРАТА?

…Она идет по улице, вглядываясь своими горящими глазами в прохожих. Она ищет того, рядом с кем прошла вся ее жизнь. Где он? Что с ним случилось? Возможно, произошла трагедия? И главный вопрос: неужели даже великие А. Д. не избавлены Вселенной от несчастий? Много вопросов, и ни одного ответа…»

Можно ли назвать горящими глаза темно-голубого цвета? Я повернула голову и посмотрела в зеркало старого трюмо, увидев там отражение почти незнакомой женщины со взглядом, наоборот, потухшим. Под нижними веками пролегли голубоватые тени. Каштановые волнистые волосы до плеч, довольно светлые, с рыжинкой, спутаны. Тонкая, от бледности отливающая синевой рука держит большую чашку… Худощавая и в зеркальном воссоздании словно изломанная фигура. Это я. Анна Д. Мне почти тридцать пять. И я одна в этом мире. Последний месяц я питаюсь бутербродами, пью кофе и иногда чай. Ко мне неумолимо подступает моя проблема – апатия. Но я знаю, что должна держаться. Если бы он был здесь…

Эта заметка появилась в соцсетях несколько дней назад. После публикации мой второй смартфон (у меня было два, один – для своих, второй, с двумя симками, – для всех остальных) трезвонил без перерыва. Бывшие визиторы, бывшие одноклассники и бывшие знакомые хотели знать: как это случилось? Почему? Что делает полиция? Хожу ли я по моргам? Звоню ли я в больницы? Словно несколько строк в интернете дали людям знак: теперь можно прервать вежливое ожидание новостей и обрушить на Анну Д. шквал вопросов и сочувственных возгласов.

Откуда автор взял эти «горящие глаза»? Да и не ходила я по улицам. В основном я езжу на машине. И по утрам бегаю. Мне нравится тишина и пустота большого города в половине шестого утра. Когда солнечный свет только брезжит на горизонте, а воздух еще чист и свеж.

Из коридора донесся звук ключа, проворачиваемого в замке. Я не пошевелилась. Я знала, кто это.

– Аннушка, – ласково сказала Тамара, заходя в комнату.

Я не двигалась. Мой взгляд по-прежнему был прикован к невидимой точке на небе.

– Ты опять не стала обедать? Я же курочку потушила…

Я очнулась.

– Курочку?

– Да! – обрадованно произнесла Тамара. – Подогреть?

– Не надо… Я там утенка купила резинового, для Котика.

– Ты моя умничка, добрая девочка моя…

Не выношу, когда Тамара начинает сюсюкать. Но ничего с этим поделать нельзя. Она знает меня с восьми лет, и все эти годы я борюсь с ее пришепётыванием и умилительными взглядами. Вернее, уже не борюсь. Во-первых, бесполезно, во-вторых, это ее единственный недостаток.