Татьяна Столбова – Маятник птиц (страница 2)

Подписав бумаги, я зашла к дяде Арику – Аристарху Ивановичу Трофимову, директору «Феникса», отцу моих кузин Лены и Насти. Но его секретарь сказала, что он уехал на объект за полчаса до моего появления.

Теперь мне предстояло еще одно важное дело. Вчера я узнала, что следователь, который вел дело об исчезновении моего брата, вышел на пенсию. Все материалы передали другому следователю. Вот к нему я и собиралась сейчас отправиться.

Я вышла из «Феникса», доставая связку ключей. Нажала на кнопку брелока, и моя «Ауди» отозвалась приветственным пиканьем. Я открыла дверцу и только собралась сесть, как тонкий срывающийся голосок позвал меня.

– Анна Николаевна!

Из дверей «Феникса» выбежала маленькая хрупкая девушка лет двадцати в светло-голубом сарафане. Я узнала ее – она работала в бухгалтерии, – но имени не помнила. Она приблизилась к машине и остановилась в нерешительности.

– Я Зоя. Зоя Новикова… – проговорила она.

Зоя была сильно взволнована. У нее даже слегка подрагивали губы.

– Здравствуй, Зоя, – сказала я, улыбнувшись. – Все нормально?

– Ой… Да… Здравствуйте… Анна Николаевна, мне надо с вами поговорить.

Я внимательно посмотрела на нее. Поговорить? Здесь? Впрочем, я давно привыкла к тому, что ко мне и к брату постоянно обращались какие-то люди. Одним была нужна помощь «Феникса», другим – конкретно моя или конкретно моего брата.

– Садись в машину, – предложила я.

Зоя неловко, стукнувшись коленкой о дверцу, а потом локтем о бардачок, залезла в салон.

Я видела, что ей непросто начать разговор, и молча ждала.

– Извините, что я… Я задерживаю вас. Я только хотела сказать… Анна Николаевна… – Зоя посмотрела на меня прямо и выпалила: – В «Фениксе» пропадают деньги!

Я ожидала чего угодно, но только не этого.

– Что?

– Деньги… Пропадают. И возвращаются. Но тут я точно не могу сказать, просто не понимаю. Все как-то странно…

– С чего ты взяла?

– Я давно заметила. Еще зимой, когда только устроилась на работу. Но сначала хотела убедиться.

– И теперь ты уверена в этом?

Зоя быстро закивала.

– Я уверена. И там, кажется, большие суммы. Уже три раза было… Мама говорит: «Не твое дело, не вмешивайся», но я так не могу.

– У тебя есть какие-то доказательства?

– Есть несколько документов. Я сделала копии. – Она покраснела. – Тайком…

– Принесешь их в мой кабинет – там всегда открыто. Положишь в средний ящик стола. Завтра я их посмотрю. И не говори никому об этом.

Посмотреть бумаги я, конечно, могла, но толку от этого не ожидала. Я плохо разбираюсь в бухгалтерии. Поэтому после того, как Зоя вышла из машины и скрылась в здании «Феникса», я позвонила Байеру и назначила с ним встречу на завтра.

Неяркий солнечный свет проникал сквозь давно немытое оконное стекло, освещая часть небольшого кабинета с его скудной стандартной обстановкой. В воздухе парили пылинки, медленно оседая на поверхности.

Следователь Роман Петрович Тамраев оказался привлекательным крепким мужчиной лет сорока, темноволосым и синеглазым. Он с любопытством смотрел на меня, пока я со всеми подробностями излагала события того давнего февральского дня.

– Значит, – произнес он, когда я закончила свой рассказ, – вы увидели джип и крикнули брату… Что вы крикнули?

– «Опасность».

– Да. Вы крикнули брату: «Опасность!». После чего он резко свернул с дороги, машина ударилась о дерево, а потом вновь выехала на шоссе.

– Не совсем на шоссе. На край. Левые колеса стояли точно на краю дороги.

– Хм-м… Понятно. Номер джипа вы, конечно, не заметили?

– Нет.

– А когда вы осматривали местность, там были какие-то следы? Зима, снег… Если ваш брат ушел в лес, он должен был оставить следы.

– Нет, никаких следов. Но ведь был снегопад. Небольшой, и все же.

– Тоже верно. Снег мог припорошить следы… Что ж, Анна…

– Николаевна, но отчество необязательно.

– Хорошо. Анна. Я пока не успел ознакомиться с материалами дела, но могу обещать, что займусь этим в ближайшие дни.

– Спасибо, Роман Петрович. Вот… – Я достала из сумки лист бумаги. – Список примет моего брата.

Тамраев взял листок, пробежал текст глазами.

– Хм-м… Слишком подробный… Это лишнее: «широкие плечи». Кто его по плечам будет опознавать? Достаточно роста, цвета глаз и волос. А особые приметы у него есть?

– Большая родинка в форме несимметричного сердца, на шее слева, почти у ключицы. Она в середине списка.

– Да, вижу… Татуировки?

– Никаких.

– Ясно… А это что?

– Фотографии того места, где произошла авария. Поначалу я делала их каждый раз, когда приезжала туда.

– Зачем?

Я пожала плечами:

– Надеялась разглядеть то, что не увидела в реальности. Какой-нибудь след… Может, зацепку… Но ничего не нашла.

Тамраев задумчиво покивал и убрал пачку фотографий в папку.

– Анна, ну а какие у вас предположения? Что могло случиться?

– У меня множество вариантов, но ни один из них не в приоритете. Я не знаю, что произошло.

– Могло так быть, что вы были без сознания дольше, чем думаете?

– Могло. Я вычислила примерно время аварии – зная, когда мы выехали из Невинска. Но когда я очнулась, то не посмотрела на часы. Поэтому я только предполагаю, что была без сознания минут двадцать. А сколько на самом деле – неизвестно. Но в любом случае не больше часа.

– Ясно. Ладно, будем работать. А пока…

Он неожиданно смутился.

– Анна… Одна моя знакомая недавно спрашивала про вас. Понимаете, у нее в жизни такая история приключилась… Довольно тяжелая. Не могли бы вы…

– Конечно, – ответила я. – Пусть приходит.

Этих людей мой брат прозвал «визиторами». С ударением на первый слог, без всякого «правильного английского произношения», просто и с четким выговариванием каждой буквы. Брату было тогда лет восемнадцать, и он шутил. Но постепенно это название прижилось – сначала в нашей семье, а потом и среди посвященных, которых с каждым годом становилось все больше.

Визиторы приходили только ко мне. Мы закрывались в моей комнате, я брала тетрадь, открывала ее на чистой странице, заносила на верхнюю строчку инициалы визитора, а затем записывала его/ее рассказ. Это не были биографии или истории жизни. Это были лишь эпизоды, которые произошли в жизни моего визитора, больно ранив его. Все знали – а если не знали, я предупреждала, – что я не психотерапевт, я не обсуждаю, что стряслось, не даю советов. Я только записываю. Некоторые приходили ко мне, чтобы просто поведать кому-то о своей беде, выговориться, сбросить груз, давящий на душу, мешающий жить; другие хотели, чтобы их беда не была забыта; третьи надеялись, что, будучи как бы «зарегистрированной», их скорбь будет замечена высшими силами, и тогда справедливость, возможно, восторжествует – если не здесь, то потом, в другом мире. Но я, собственно, никогда не выясняла причин, заставивших людей прийти ко мне и поделиться своими несчастьями. Я знала только, зачем я это делаю.

В моих правилах был, естественно, важный пункт: конфиденциальность. Чаще всего я не знала (и не хотела знать) ни имен, ни фамилий. Только инициалы. Мне не приходилось кого-либо дешифровать. Я лишь записывала то, что мне рассказывали, редактируя по ходу записи.

Еще один пункт – категорический: я не фиксировала совершённых преступлений. Только беды, только скорбные ошибки, только глубокие обиды.

Также я не хотела брать на себя груз сотен «я», их личный груз, поэтому делала синхронный перевод первого лица в третье. Поначалу было сложно, но вскоре я привыкла и после очередной записи порой даже про саму себя думала отстраненно: «Она пойдет…», «Она прочитает…».

Первую сознательную запись (в том смысле, что я намеренно перенесла на бумагу чужую историю) я сделала в тринадцать лет. Я ехала с мамой и братом к морю, в поезде, в купейном вагоне.