Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 920)

– Чьим именем?

– Ее, – актриса вздохнула. – Меланьей называл. Что же это такое, барин? Что же это делается?

Пушкин-младший промолчал.

– А кровь на рубашке, на которую вы смотрите, и правда из раны его могла брызнуть, когда он по стене кулаком ударил, – объявила актриса Лариса.

– По какой стене? – спросил Мамонтов.

– По этой, – актриса указала глазами. – Я ему из поэмы, что мы играли, прочла: «Аврора в нимфе чистоту Лилеи сплела с кармином розы огневой. Смущен Амур: что впору Галатее снег пурпурный иль пурпур снеговой?» Он слушал, в окно смотрел на вьюгу. А потом как по стенке ударит кулаком! Может, с этого и кровь брызнула.

– Ты это сейчас придумала? Ты его выгораживаешь? – строго спросил Пушкин-младший

– Нет, нет, барин. Все так и было.

Снег пурпурный… Клавдий Мамонтов вспомнил пятна крови на снегу в овраге. Пурпур снеговой… кровь на ковре у кровати, а за окном снег, снег…

– Еще что-то про барыню он тебе говорил? – Пушкин-младший продолжал допрашивать.

– Не до разговоров нам было в постели, прямо скажу. Douceur et chalenr[15].

– Ладно, с этим пока все, если еще что вспомнишь, скажешь мне. И полицмейстеру потом все расскажешь, – Пушкин-младший помолчал секунду. – Теперь вот о чем хочу тебя спросить. Вас приглашали в особняк барона Корфа на Святках играть представление?

– Да, барин. Отыграли мы с большим успехом. Даже сами не ожидали.

– А живые картины представляли? – быстро подключился к допросу Клавдий Мамонтов.

– Картины – нет, – старая актриса усмехнулась. – Забраковали нас. Старые клячи мы, для таких дел уже не годимся. Девиц для этого пригласили отдельно.

– Каких еще девиц?

– Из веселого дома, – актриса снова усмехнулась. – Там же античность надо изображать. Нашли девиц для картин красивых и с телами упругими, не то что у нас, старух из труппы.

– И всех их красили золотой краской?

– Не всех. Краску у нас из реквизита брали. Но красили не всех. Избранных, кто богов представлял олимпийских.

– А Макар, лакей барыни, тоже участвовал в живых картинах?

– Конечно, из-за него их и затеяли. Там есть на что поглядеть, полюбоваться, барин.

– И кто же… кто эти картины живые затеял, кто велел краской мазать? Барон Корф?

– Может, и он, но все действо ставила она.

– Кто она? – нетерпеливо спросил Пушкин-младший, вмешиваясь в допрос.

– Мадемуазель Аликс.

– Аликс?

– У нее талант к постановкам. Она и «Полифема с Галатеей» нам поставила, сама поэму отыскала в библиотеке нашего барина старого.

– Ты видела живые картины? Что там представляли?

– Не видели мы, барин. Нас, актеров, на хоры услали за занавес, за ширмы. Мы лишь представляли «Галантную Индию», на своих инструментах играли. Это зрелище не для всех, как видно. Только для избранных гостей, которых барон в свой особняк в ту ночь пригласил.

– А барыня ваша присутствовала на том представлении? – спросил Мамонтов.

– Нет, не приглашали ее. А Макар-то как был в золоте, в шубу голый завернулся и по снегу ушел домой под утро уже. Видела я его. Ушел, потому что знал – она бесится, по нему с ума дома сходит.

– Кто? Барыня? Меланья Андреевна? – тихо спросил Мамонтов.

– А то кто же, барин.

– Но затем он в особняк Корфа возвращался?

– Этого я не знаю, барин. Нас со двора попросили утром, как карнавал-то святочный угомонился.

– И давно Макар при барыне состоял? – спросил Пушкин-младший.

– Она его увидела в театре нашем, взяла к себе, еще когда барин старый, муж ее, жив был, но уже в параличе лежал. Макар вырос в труппе. И родители его были актеры, знала я их. Анета, мать его… Может, читали вы, господа хорошие, повесть господина писателя Герцена – «Сорока-воровка». Пронзительная вещь, так житье наше актерское описал он точно и со слезой. И все чистая правда. Это ведь про нас он написал. Как-то давно, при барине Скалинском, приезжал в имение, где театр наш играл, знаменитый актер Щепкин. На его глазах вся эта история разыгралась. И поведал он ее через несколько лет господину писателю. Анетой ее так и звали, барин, как в повести. Макара она родила от аманта своего, тоже актера, но барину нашему Скалинскому казалось, что его это сын. Поэтому он его отличал – учил в детстве, учителей ему нанял хороших. А когда Анета забеременела опять, и было ясно уже, что не барин тому виной, но амант ее пылкий, он его в солдаты отдал, разлучил их. А ее запер как холопку свою. И она родами умерла в горячке. И младенчик умер. Макар же остался сиротой при театре. Красотой он своей в нее, в Анету… и в отца, тот красавец, героев играл – Гектора, Ахилла. А она хорошая была актриса, редкая. Не завидовала я ей никогда, нет. Жалела ее всегда…

Она умолкла. Снег за окном валил густой пеленой.

Пушкин-младший открыл дверь и пригласил поручика Дроздовского назад в номер.

– Вынужден просить вас оставаться здесь, в своей комнате, до приезда полицмейстера. И не предпринимать опрометчивых попыток уехать, даже если распогодится, – объявил он сухо. – Рубашку вашу я изымаю как улику. И оружие. А у дверей снаружи оставляю караул.

Поручик Дроздовский снял пенсне.

– Когда все это закончится, господин мировой посредник, я пришлю к вам своих секундантов.

– Если до этого на каторгу не угодите за двойное убийство, – отрезал Пушкин-младший. – Ты, Лариса, забирай вещи свои и уходи отсюда сейчас же. Тебе нельзя здесь больше находиться.

Старуха-актриса заколыхалась, кутаясь в свою простыню, подхватила с пола корсет, юбку, тулуп. Маску золотую забыла.

Ее поднял с пола и вежливо подал ей Клавдий Мамонтов.

И в этот миг в дверь номера заглянул солдат пожарной команды, запыхавшийся и взволнованный, – из тех, кого Пушкин-младший дал в сопровождение горничной.

– Ваше высокоблагородие, пожалуйте сей же час в номер вернуться во флигель!

– Что там еще?

– Обстоятельства, доложу вам, чрезвычайные!

Глава 20

Сватовство

Меланья, вопреки ожиданиям Кати, не осталась в гостиной вместе с мужем, а вышла за Катей и Мамонтовым на террасу с панорамными окнами, подошла к Кате и, как Макар, легонько взяла ее за локоть, отводя к окну.

– Лишаев иногда не сдержан на язык, – сообщила она, наклоняясь к Кате, так что та ощутила аромат ее дорогих духов. – Но насчет характера Саввы Стальевича он прав, у моего свекра был непростой характер. Такой уж человек. Он служил государству. Он привык командовать. И порой допускал категоричность, возможно, даже деспотизм и в домашних делах. Но он был отходчив, он умел находить общий язык с самыми разными людьми. Даже с бедным нашим губернатором Чукотки. С Эдичкой. Тот и впрямь грозился однажды в чай свекру яда плеснуть, но вы сами, наверное, уже поняли, что он психически нездоров. Поэтому даже не знаю, как к этим его угрозам относиться.

– Мы все принимаем к сведению, – заверила Меланью Катя. – Это наша обязанность.

– Имел место еще один конфликт незадолго до смерти моего свекра.

– С кем?

– Помощник по хозяйству – Кузьма. Я, честно говоря, не понимала их отношений с Саввой. С одной стороны, Савва взял его к себе, дал работу, когда тот оказался на мели.

– Кузьма Поцелуев – поэт.

– Вы слышали о таком поэте? – Меланья усмехнулась. – Про Васю Обломова и Орлушу даже в Лондоне идет молва. А кто слышал Кузьму Поцелуева дальше тусовок в богадельне Тверского бульвара – МХАТе? Он порой там читает стихи насчет духовных скреп, когда зовут. Но большей частью побирается по спонсорам. Мне Савва о нем говорил – он на двух войнах успел побывать – на Первой Никчемной и на Второй Проплаченной. И Савва сказал мне: «Знаешь, какой у него позывной был? «Кассир». Потому что везде он умел прилепиться, присосаться к финансовым потокам, к кассе полковой». Ну а сейчас живительные источники иссякли. Кузьма остался не у дел. И Савва по доброте взял его к себе – вроде как «свой». Но он насмехался над ним постоянно.

– Насмехался?

– Савва его не уважал, – Меланья вздохнула. – И не давал себе труда это скрывать. А Кузьма бесился. Но при этом клянчил у моего свекра деньги на театральную постановку по своей поэме. А Савва поэму прочел и объявил, что это не стихи, а бездарная дрянь, хоть и патриотическая, имперская. И это втройне обидно. Поэтому он денег не даст. А Кузьма его мракобесом назвал и чинушей безмозглым. Трагикомедия здешних нравов… Дня за три до смерти Саввы они опять крупно поскандалили на конюшне. Савва начал с придирок по поводу болезни лошадей, а кончил тем, что снова стал высмеивать стихи Кузьмы. И тот взорвался. Пригрозил ему убийством.

– Ядом?

– Нет. Обещал его придушить, если тот вдруг еще посмеет являться на конюшню с оскорблениями. И швырнул в него что-то из сбруи тяжелое. Савва опешил сначала. Но он такой человек – ему порой резкий отпор нравился. Или он до крайности не хотел доводить. Кузьма все же хороший работник. Он же из деревни, так что все, что касается работы по хозяйству и на конюшне, с детства знает. И он здоровый, неприхотливый, работящий. Поэтому Савва тогда просто ушел с конюшни. Возможно, они позже с Кузьмой помирились. А возможно, и нет. Понимаете, о чем я? Кузьма все же воевал. А у этих наемников, у них психика со сдвигом, злопамятность и мстительность… Они же не просто так, они ведь людей убивали, иногда даже своих.

– Примем к сведению, – объявил за Катю Клавдий Мамонтов, который слышал все это, хотя Меланья обращалась напрямую к Кате.