Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 906)

– Значит, ему стало плохо уже вечером? – уточнил Клавдий Мамонтов.

– Да, и я его хотела повезти утром в нашу клинику, к которой он прикреплен. Это правительственная клиника. Я хотела, чтобы он прошел обследование. И Савва Стальевич согласился, но как-то вяло.

– А в каком он был настроении в тот день? – спросила Катя.

– Сначала очень возбужден, обрадован – это же день рождения сына. А они четыре года не виделись. Макар ведь из Лондона не приезжал. И внучки не приезжали. Савва с ними только по скайпу общался… Он в Лондон не мог ехать, ему же запрещен теперь въезд почти во все европейские страны. Санкции эти… Савва Стальевич очень скучал по внучкам и особенно по сыну. Он был на седьмом небе, когда тот приехал. И этот день рождения для Саввы стал настоящим праздником, ну а потом… потом он очень расстроился.

– Из-за чего? – спросила Катя.

– Я не знаю.

– Он вам не сказал?

– Нет.

– Но вы же работали с ним, и вы жили здесь, в доме, помогали и… он же вдовец? – Катя осторожно закинула первую удочку.

– У нас никогда не было интимных отношений. Если вы на это намекаете, – раздраженно ответила Лариса. – Да, мы были друзья. Да, я всегда считала себя его верным соратником и даже в департаменте работала не на департамент, а на него лично. Но мы не спали.

– Извините, я не имела это в виду. Я просто хотела спросить – не поделился ли он с вами, как со старым другом, причиной своего внезапного расстройства?

– Нет, не поделился. Все, что касалось его и Макара, было очень личным.

– А расстроился Савва Стальевич из-за чего-то, что касалось его сына?

– Да. У них был разговор сразу после именинного обеда. После этого Савва стал сам не свой. Я его никогда таким не видела. Он словно рану получил смертельную. Словно разом все рухнуло. Весь мир. Он так не реагировал, даже когда приказ получил об увольнении. Он тогда держался. А тут разом как-то потух, погас.

– Мы невольно слышали, что сказал вам Тутуев, – вмешался Мамонтов. – Такой недвусмысленный намек на его самоубийство.

Лариса молчала, поджав тонкие губы.

– А Меланья сказала нам, что Савва Стальевич не мог покончить с собой, потому что был очень религиозен, – продолжила Катя.

– Он Богу иногда молился. У него жена тридцать лет была сумасшедшей – последствия родовой горячки. Поживите с безумцем, все молитвы наизусть выучите. И потом это было в тренде общегосударственном – религия как скрепа, он это поддерживал, одобрял как госслужащий. Однако…

– Что?

– Если бы ему пришлось выбирать между Богом и Макаром, то Бога он просто бы отодвинул в сторону. Знаете, как иконы поворачивают лицом к стене. Так и он.

– Вы думаете, что Савва Стальевич мог покончить с собой? Сам принять яд, потому что был чем-то сильно расстроен? – прямо спросила Катя.

– Он был раздавлен. Что попусту говорить – вы сами можете убедиться в том, в каком он был тогда состоянии. У меня видео есть. Мы часто снимали раньше, когда он еще работал. Для личного архива. И до сих пор эта привычка сохранилась даже дома.

– Видео того самого именинного обеда? – Катя не верила в такую удачу.

– Нет. Во время обеда все сидели и ели. Провозглашали тосты. Ну а потом, уже позднее… он захотел, чтобы мы сыграли эту пьесу. Взгляните сами, как это было, – она перевела взгляд на массивный, роскошного красного дерева письменный стол Псалтырникова. – Ох, ноутбука нет… Но я сейчас его принесу, я туда закачала. Видно, Макар забрал. Тоже смотрит ту нашу последнюю запись. Подождите меня здесь.

Она медленно пошла к двери и покинула кабинет.

– Эта дама в убийство не очень-то верит, в отличие от красавчика-сына Псалтырникова и его невестки-барыни, – шепнул Мамонтов Кате. – А нехилый кабинет, помпезный, – Клавдий оглядывал дубовые стеллажи, уставленные книгами в золотых корешках. – И, кстати, икон здесь у него нет.

Катя тоже огляделась, потом подошла к большому окну.

Взору ее предстала лужайка, усыпанная палой октябрьской листвой. Пристройка со стеклянными дверями – спортзал. Дверь распахнута настежь. Две старые липы. А между ними самый обычный турник – из тех, что ставят на дачах. И на этом турнике энергично подтягивался какой-то мужчина, полуобнаженный, несмотря на прохладную осеннюю погоду.

Катя смотрела, как он подтягивается – легко, мощно, без усилий. На двух руках, затем то на левой, то на правой. Его спина бугрилась мышцами, они перекатывались под кожей. Брюки цвета хаки сидели низко на бедрах и открывали взору два хирургических шрама в области позвоночника. Словно белые резкие прочерки на спине. Мужчина подтягивался и подтягивался. Во всех его движениях ощущалась такая неспешность, такая сила и ловкость, что Катя невольно загляделась на этого атлета.

Он спрыгнул, повернулся. Это был крупный зрелый мужчина за пятьдесят – широкоплечий, высокий, стройный, весь такой накачанный и подтянутый. На его лице – черная повязка, закрывавшая левый глаз. Такие в фильмах носят пираты. Через минуту он уже отжимался на земле. Сначала на кулаках, затем на пальцах. И это опять выходило у него так, словно давно вошло в привычку. Встал, выпрямился, потянулся всем телом. Он заметил Катю и то, что она смотрит на него через окно. Нагнулся, поднял с травы черную толстовку. Он не торопился одеваться, так и стоял обдуваемый холодным ветром. Видно, размышлял – что это за новая персона в кабинете Псалтырникова? Откуда? Кто такая?

Суслова вошла с ноутбуком. Тоже глянула в окно. Мужчина увидел ее, надел через голову черную толстовку, натянул капюшон и двинулся в сторону спортзала. И тут Катя поняла, что с этим атлетом не так. Он хромал и сильно приволакивал ногу. И было ясно, что дело не только в травме ноги, но и в травме позвоночника.

– Кто это, Лариса Ильинична? – спросила Катя.

– Это Иван Аркадьевич Дроздов.

Кате ответила не экономка, а Мамонтов. А потом он сам спросил Ларису Суслову:

– Это он после той дуэли такой?

Суслова посмотрела на него.

– Знаете про дуэль?

– В школе карате Оямы слухи разносятся со скоростью света. У него ведь четвертый дан. Он мастер.

– Не дуэль это была, а убийство, садизм, – Лариса Суслова нахмурилась. – Они его убить хотели, какая же это дуэль, когда один против целой банды подонков? Три операции потом перенес. Последнюю на позвоночнике ему в Израиле делали. Савва это оплатил. Мы вообще не знали, останется ли он жив после таких травм. А он через полтора года поднялся. Восстановился. Ну, как уж смог.

– Да, я об этом тоже слышал в школе Оямы, – кивнул Клавдий Мамонтов. – При таких травмах работать телохранителем трудно.

– Здесь, в Бронницах, на пенсии от кого было Савву охранять? От самого себя? – Лариса Суслова вздохнула. – А вы осведомленный молодой человек, как я погляжу.

– Ну, в определенных кругах личность Дроздова очень известна.

– Он на Савву работал здесь, как прежде. И мы на него всегда во всем полагались. Циклоп, он…

– Кто? – спросила Катя.

– Домашнее прозвище такое, – Суслова указала на глаз. – Он не обижается. Он мужик железный. И с юмором у него все в порядке, несмотря на то, что он тот свет успел повидать.

Катя из всего этого разговора поняла пока мало. И решила, что потом уточнит все у Мамонтова.

Суслова включила ноутбук.

Видео. За рояль в гостиной усаживается она, Лариса Суслова. Раскрывает ноты. Рядом с роялем на стуле с виолончелью в руках сидит грузный мужчина, седой, одутловатый. Катя поняла, что это Савва Псалтырников. Она пыталась вспомнить его по телерепортажам. Но нет… Видимо, придется довольствоваться этой последней записью. Мужчина настраивал виолончель, водя смычком по струнам.

– Он играл? – удивилась Катя.

– Очень хорошо. Научился этому еще студентом. Вы думаете, наверное, что все чиновники – болваны, – Суслова усмехнулась, – необразованные, закостенелые тупицы – федералы, так ведь? А он музыку любил. Всегда, когда на душе у него было радостно или плохо, брал виолончель, и я ему аккомпанировала. Ну, вот смотрите, как он играет в этот свой последний день. Какой он.

Они заиграли сарабанду Генделя. Величественная и мрачная мелодия заполнила кабинет. Катя смотрела на экран. Суслова играла по нотам, а Савва Псалтырников – наизусть. Его тусклый взгляд был устремлен в пустоту. А на лице застыла странная гримаса – какое-то мрачное недоумение. Растерянность… опустошенность… боль…

Внезапно к Ларисе там, на записи, подошел Макар. Он не сел за рояль, но подстроился, начал играть с Сусловой в четыре руки, аккомпанируя отцу и одновременно импровизируя – как это делают в джазе. И в звуки торжественной мрачной сарабанды вплетались новые вариации – быстрые, причудливые, искусные и одновременно такие чужеродные для этой простой трагической музыки.

– Макар – пианист? – спросил Мамонтов.

– Когда в Харроу в Англии учился, играл в оркестре. Англичане много внимания уделяют музыкальному образованию, не только крикету и регби. И в Кембридже тоже играл в оркестре и соло, – ответила Суслова. – Он играет джаз в основном, любит модные приколы, как сейчас молодые говорят. Но с отцом они так впервые музицировали.

Видео закончилось.

– Красноречивее любых слов, – Суслова смотрела в ноутбук. – Теперь знаете, в каком он был состоянии перед смертью.

И в этот миг началось новое видео. Замелькали фигуры – вечеринка, смех, говор…

– Вот же они… то есть вы все, домашний банкет, – быстро среагировал Мамонтов.