Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 831)

– Я тогда не знал таких слов. Я знал одно – я убил отца и ее, эту шлюху… И в тюрьму я не хотел. Когда я пришел в себя, начал думать. Нашел в подвале среди хлама старые солдатские сапоги. Надел трусы, надел сапоги. Забрал что нашел ценного – деньги, мамины украшения золотые… Раскидал вещи. В спальне и на кухне и так был разгром, когда он бил меня и волок в подвал. Я забрал топор и вышел из дома. Снял сапоги. Разбил окно в подвале снаружи – там такое было подслеповатое оконце у самой земли. Я пришел на берег реки. Засунул то, что взял ценного, в сапоги и бросил их в воду. Потом я взял топор и порезал себя здесь, здесь, здесь… Но это все было несерьезно. Я подумал – мне поверят лишь тогда, когда у меня будет на теле такая рана, что всех ужаснет. И они скажут – да, это дезертир его так… Так бьют, когда хотят прикончить. И я взял топор, размахнулся и ударил себя. Клянусь, мне в тот миг было все равно – останусь я жив или умру.

– Я знаю. Но ты же выбросил топор. Это было последнее, что ты сделал, перед тем как… умереть.

Он глянул на нее. На его губах появилась улыбка. И ей снова стало страшно.

Он мертвый… он давно уже мертвый… только мы все этого не замечали…

– Я и представить не мог, что там, на берегу, в ту ночь меня мог кто-то видеть, – сказал он очень тихо. – Что были свидетели. Что они видели меня. А потом она меня узнала… Через столько лет я попался ей на глаза опять. Стечение обстоятельств.

Тишина за дверью… Возможно, там, снаружи, они слышат их голоса… Возможно, считают, что я пытаюсь уговорить его сдаться полиции?

– Это случилось четыре месяца назад на вечере в честь юбилея нашего богатого клиента. Я не хотел ехать, но партнеры по нашей нотариальной фирме были все в разъездах за границей. И мне пришлось идти туда. Сестра этого толстосума когда-то пользовалась ее услугами… Оккультный орден. И решила пригласить ее по старой памяти – сейчас ведь снова они все обращаются тайком к астрологам, экстрасенсам, колдуньям. Гадают на кофейной гуще, что будет с ними и их деньгами…

Вечеринка проходила в ночном парке богатого поместья на Николиной Горе, где были накрыты столы для фуршета. Герман Лебедев в черном смокинге стоял в стороне и разглядывал гостей. Пил коньяк. И вдруг кто-то сзади коснулся его плеча. Он обернулся.

Перед ним было странное создание, закутанное в дорогой муаровый палевый палантин. Брюнетка, почти старуха – так ему показалось сначала. Лишь потом он понял, что эта женщина преждевременно состарилась. Ее словно пригибал к земле горб, который не могла скрыть дорогая шаль. Худые руки в перстнях и массивных серебряных браслетах, рот накрашен яркой помадой. Она щурилась и улыбалась ему, словно старому другу.

– Как ваша рана на боку? – спросила она низким, прокуренным, но глубоким и проникновенным голосом. – Неужто зажила?

– Простите… что?

– Рана вот здесь, – она протянула руку и указала на его бок. – Вы ударили себя так жестоко тогда на берегу… а топор ваш был такой острый…

Смерть в муаровой шали, горбатая смерть глядела ему прямо в глаза, облизывая языком ярко накрашенные помадой губы. Та, что упустила его в юности, но настигла сейчас…

– А вы возмужали, превратились в мужчину. Но я вас узнала. Такое лицо невозможно забыть. Редкая красота, мужественность… Даже через много лет вы узнаваемы. Я думала, вы умерли, а вы живы. – Горгона оглядывала его с ног до головы. – Вы обеспеченны, успешны.

– Я не понимаю…

– У вас сейчас такое лицо, словно вы увидели что-то потустороннее, – она усмехнулась. – Но я не дух тьмы, я лишь их проводник порой… А вы… что же вы такое, Герман? Видите, я узнала ваше имя здесь у гостей, порасспрашивала о вас, после того, как увидела и узнала.

– Кто вы такая?

– Я вам скажу. Я думаю, нам с вами надо кое-что обсудить приватно. Знаете, мне всегда было интересно, все эти долгие годы: а что же случилось на берегу Истры той июльской ночью? Этот удар топором… Мне всегда казалось, что у этой драмы была какая-то прелюдия, возможно, тоже трагичная, а? Нет? Или да? Демоны? Демоны ночи? Что же вы молчите? Мы видели вас тогда ночью. Но мы никому ничего не сказали, потому что сами тогда попали в страшную передрягу и едва не сели в тюрьму. Так что я сохранила все это в тайне. Но я испытываю сейчас великое искушение покопаться во всем этом детально, узнать, навести справки там, в этой Истре, спросить у демонов… Что, интересно, я узнаю? Или, может быть, вы, как человек умный и богатый, удержите меня в границах моего любопытства?

– Да, – сказал Черный Лебедь. – Нам надо с вами это обсудить. Я готов… это обсуждать. Все ваши условия.

– Я в тот первый раз откупился от нее, от этой Ангелины Мокшиной, – сказал Лебедев Кате. – Заплатил. Но и я, и она знали, что это лишь первый взнос. Меня жгло, как каленым железом: она сказала тогда «мы вас видели». Значит, был кто-то еще, кто знал. Пока она тратила мои деньги, я ринулся на поиски. Выдернул этого нарика – он, этот мент, был мне знаком, я пользовался его услугами раньше в интересах нашей фирмы, он за деньги оказывал услуги типа детективных – кого-то разыскать, кого-то выдернуть, припугнуть. Я с Истрой не порывал связей в этом плане… Он за плату нашел дело в архиве, сказал, что его вел когда-то его отец, тоже служивший в органах. От него я узнал фамилии двух других – подруг Мокшиной. О матери Виктории Первомайской – детской писательнице – много писали в связи с ее столетием. Все было в открытых источниках. Третью мне пришлось долго искать, но я нашел ее через Викторию – они, оказывается, все еще общались. А Мокшина опять мне позвонила и потребовала еще денег – мол, врачи, процедуры, подорванное здоровье… Я согласился, сказал, что хочу даже открыть счет на ее имя в банке. Нужны реквизиты и нотариально заверенная доверенность. Она клюнула, сказала, что лечится в санатории в Пушкино. Предложила приехать туда. Я изучил окрестности. Там такие глубокие карьеры – то, что нужно. Мы встретились в парке санатория после ее процедур. Я ее оглушил, затащил в машину и привез в лес. И там уже мы поговорили с ней по-другому.

– Ты ей руку сломал, пальцы, сведений от нее все добивался, пытал ее. – Катя знала – не следует ей такого говорить ему, когда у него в руках клинок.

– Я просто не рассчитал силу. Я не хотел ее калечить, я ведь ее убить собирался. Стереть. С рукой – это случайность, – он смотрел на свой стиснутый кулак. – Она мне все там выложила. Про них – про Викторию и Гобзеву. Виктория была с ней на берегу. Гобзевой они тогда ничего не сказали – Горгона уверяла меня, но я ей не верил. Пусть она давно с ними не общалась, но Виктория могла ей рассказать про парня с топором. Я не верил и тому, что Горгона видела все той ночью, я подозревал во всем этом какой-то подвох, но она сказала мне, что у нее природный дар – она видит в темноте, как хищник… Она умоляла меня отпустить ее, клялась, что никогда меня больше не потревожит, прекратит шантаж. А я свернул ей шею. Привез к карьеру и сбросил с обрыва. А перед этим обыскал тело, забрал ее мобильник. Там не было телефонов тех двоих. Она и правда с ними не поддерживала отношений. Ну, потом настал черед этого капитана. Я у него вместе с делом из архива за деньги попросил достать оружие, ну, самодел. У них там этого добра полно, они знают, где приобретать. Объяснил ему – мол, на фирму нашу адвокатскую наезжают, надо припугнуть кой-кого. Он мне позвонил, сообщил, что достал ствол. Я его не мог оставить в живых. Его отец вел то дело, и он сам его прочел, значит, знал. Если бы до него дошли сведения о гибели Мокшиной в карьере, он бы связал как дважды два ее смерть со мной. И это был бы камень на моей шее пожизненный, шантажист номер два, ему же наркота требовалась постоянно. Мы встретились тоже в парке. Он мне ствол показал, забрал деньги. Пока он объяснял, я ему косяк раскурил. Он расслабился совсем там, в машине, а я прикинулся дураком таким – мол, с оружием совсем не дружу. И он достал тогда свой табельный. Он его с собой возил по старой оперативной привычке, хоть это и нарушение. Я восхищался – да, это вещь, это не самопал. И взял его, словно рассмотреть хотел. А он травы так накурился, что отдал мне его легко, еще смеялся. Я ему выстрелил в висок. Остальное дело техники. Суицид наркомана. Я искал третью – эту Гобзеву. А к Виктории Первомайской сам решил не лезть. Она же видела меня, хоть и способностями такими не обладала, как Горгона, но все же могла меня узнать с ее слов. По телевизору много болтали о ее матери, что они живут в этом знаменитом поселке, про семью упоминали. Я навел справки и узнал, что ее внучка Анаис – внебрачная дочка одного типа, который недавно умер… богач из Ниццы… Я им домой позвонил от имени его юристов, сказал, что отец оставил ей именной платиновый оплаченный сертификат на посещение «Аркадии». И в наш клуб я отправил мейл от имени их фирмы, чтобы ее приняли. А сертификат я сам приобрел через перекупщиков, замел там все следы. Я подумал, что, если внучка будет у меня на глазах в клубе, я к матери сумею подобраться, не афишируя себя. Я так считал. Ну а потом… потом я…

ПАУЗА.

– Потом произошел тот случай с Иваном Титовым, когда ты защитил Анаис, – сказала Катя. – И долго, очень долго ничего не происходило с ними… Два месяца минуло после убийства Горгоны и капитана. А ты их не трогал.