Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 803)
– Да.
– А при чем тут это? Я не понимаю? При чем разговор с Эсфирью и это?
– Там был кто-то четвертый в этом деле.
– Этот агент. Надо старуху расспросить, что она знает о тех событиях и той компании, кто туда входил, в круг общения Виктории.
Гущин оглянулся на нее. Он не произносил ни слова. Долго.
– Нет, – сказал он. – С расспросами об этом Эсфири мы пока повременим.
– Вы какими-то загадками изъясняетесь, я не понимаю, – Катя чувствовала досаду. Она так глупа, что не улавливает того, о чем он умалчивает?
Гущин не собирался объяснять. И она тут же обиделась.
– Куда мы сейчас?
– Давай в бар тот снова заглянем, – примирительно предложил Гущин.
– В «Горохов»?
– Эта баба-хостес могла видеть Викторию с кем-то кроме ее молодого бойфренда. Мы тогда сразу на нем сосредоточились, на этом парне Егоре Рохваргере. И я думал, что это она ему названивала тогда вечером в пятницу. Но номер мобильного не его, а другой и паленый, я говорил тебе уже об этом. Она могла звонить кому-то еще.
– И вы думаете, это было связано с гибелью Мокшиной-Горгоны?
– Могло быть. А хостес могла видеть ее с кем-то, кроме Рохваргера. Я хочу расспросить ее.
Для бара «Горохов» на Петровке время было еще детское. Восемь вечера. И коробочка еще не заполнилась даже наполовину. Наверху шумел многолюдный «нудл-хаус» – японская лапшичная. Яппи из соседних офисов ужинали после работы лапшой удон и вьетнамским супом фо-бо. А лестница вниз, в подвал, в «кущи», пока еще не пользовалась популярностью у столичных гуляк.
В зале Катя не увидела ни «атаманов», ни «архангеловцев», ни «союзников русского народа», ни мажоров, ни криминальных тузов. Лишь «пьяницы с глазами кроликов» – вечное племя страждущих и праздных, состоящее в основном из богато и броско разряженных пьющих дам – разведенных, скучающих, ищущих приключений. Гущин спросил у бармена про хостес – работает она?
И сразу облом. Бармен ответил, что хостес не работает. Выходная. И вообще она больничный взяла. Не появляется в баре вот уже третий день. Гриппует. Гущин принял этот удар достойно. Заказал Кате коктейль «Бейлис» с шоколадом. Бармен ухмылялся во всю акулью пасть, готовя его.
И тут Катя в глубине бара увидела Егора Рохваргера.
Апероль… апероль… апероль шприц… вечный апероль шприц…
Он сидел в дальнем конце зала, и к нему только что подсела дама внушительных габаритов возрастом далеко за пятьдесят. Ухоженная, но обрюзгшая, накрашенная, с укладкой, сумочкой из кожи питона и бижутерией от Версаче. Она что-то спросила. Задумчивый Рохваргер поднял голову и… не послал незнакомку, дышавшую «духами и туманами». Нет, напротив. Он вежливо и обольстительно ей улыбнулся. Ответил негромко.
Катя подумала, глядя на него, – вышколен… да, золотой мальчик… Отличные манеры… Выучка бутика «Луи Виттон», это не пропьешь…
Хорош собой до чертей. Волосы как золото… Как он на нее смотрит, на эту купчиху… Таким красавчикам все дается в жизни легко. Да, Виктория Первомайская, его бывшая, покоится на кладбище, но он недолго горевал о ней. Вот и новая уже на подлете… сама, сама готова на все… Как же он на нее смотрит… Как улыбается. Вышколен… Казанова… Если дело сладится, она станет его уже этой ночью, как тогда и с Викторией у него было. Хотя нет, Виктория-то его тогда спасла…
Полковник Гущин тоже увидел Рохваргера. И направился к нему. Катя, сгорая от нетерпения, за ним.
– На пару слов вас.
Егор Рохваргер окинул его взглядом. Узнал. Потом глянул на Катю. Приподнял бровь – а ты кто такая?
– Я скоро, это по делу, – шепнул он интимно насупившейся купчихе в бижутерии от Версаче. – Вы извините меня великодушно.
Великодушно…
Школа бутика «Луи Виттон». Те же несовременные классические обороты речи, с которыми юные красавцы-менеджеры там впаривают столичным модницам сумочки, шелковые шарфы, аксессуары. И опускаются смиренно на колени, примеривая на распухшие ноги толстых богатых клиенток лоферы, балетки и туфли «Луи Виттон» сорок первого размера.
– Вы тоже полицейский? – спросил Егор Рохваргер Катю, когда они все втроем вернулись к барной стойке.
– Да. У нас вопросы к вам, Егор.
– Вкусный коктейль? – Он кивнул на «Шоколадный бейлис», ждавший Катю на стойке.
– Приторный.
– Здесь все ненастоящее, кроме человеческой злобы.
– Надо быть осторожным при посещении этого места. Ваша бывшая чудо-женщина, которая вас здесь спасла от озверелых хулиганов, мертва. Некому больше заступиться.
На его щеках вспыхнул румянец. А Катя подумала – еще пара таких моих фраз, и он пошлет нас подальше с нашими вопросами. А Гущину он отчего-то важен сейчас. Так-то я помогаю ему?
– Извините, Егор, – сказала она.
– Если бы вы узнали меня лучше, офицер Старлинг… вы бы поняли, что я способен постоять за себя сам.
– Да, конечно. Еще раз извините, если была резкой.
– Вы здесь завсегдатай? – Гущин решил прервать их стеб.
– Заглянул по старой памяти. Мы с Викой здесь бывали. Вы ведь это у меня хотите спросить?
– Да. Скажите, а с женщинами она здесь не встречалась?
– Она не лесбиянка.
– Я имел в виду ее подруг, знакомых.
– Нет. Я никого с ней не видел.
– Может быть, звонила при вас подругам?
– Нет. Нам было не до звонков, когда мы были вместе.
– Вы ведь ездили к ней домой в «Светлый путь»?
– Вы уже спрашивали меня об этом на кладбище.
– И еще раз спросил.
– Я был у нее дома всего три раза.
– На ваш взгляд человека не постороннего, но все же – со стороны. Как они жили там, в доме? Вы мне в прошлый раз намекали на какие-то трения между Викторией и литсекретарем Кленовой.
– Фамилии ее я не знаю. Вика звала ее Фира.
– Так как они там жили – на ваш взгляд со стороны?
– Жили-были, – Егор Рохваргер пожал плечами. – Женщины… пожилые… старухи. Эта их знаменитая Гранд Ма. Там все вертелось вокруг нее.
– Вокруг Клавдии Первомайской?
Егор Рохваргер кивнул.
Он вспомнил, как очутился в этом доме… их доме впервые. Они приехали среди ночи на такси. Виктория была пьяна и весь путь до «Светлого пути» жадно ласкала его, залезая в расстегнутую ширинку джинсов, возбуждая его и без того твердокаменную плоть своей настырной алчной рукой. Они целовались в саду под яблоней. Жаркий август и ночью дышал духотой, источая почти плотское животное тепло от нагретой земли. Виктория провела его темным садом и открыла своим ключом дверь террасы, притулившейся позади большого дома. На террасе у белых старых двустворчатых дверей, ведущих в недра этой фешенебельной норы, она обвилась вокруг него как змея, и он взял ее, гася ее стоны поцелуями, и поднял на руки – тощая, пропитая, она и не весила-то ничего, понес на члене туда, куда она шептала ему, указывая путь… наверх по лестнице…
В спальне она вся как-то сразу обессилела спьяну, расслабилась, и он уже делал с ней все, что хотел. С каждым новым разом, новой позой испытывая к ней – такой покорной и пьяной – неутолимый голод. Да, она возбуждала его собой всегда… до самой смерти… всегда… да и сейчас…
А потом она уснула, уткнувшись лицом в подушку, которую только что кусала, когда он брал ее сзади, как сладкую распутницу.
А он встал с ее кровати и тихо спустился вниз.
Голый. Такой одинокий и до конца неудовлетворенный в лунном свете, что лился из сада через широкие окна.
Он шел по темному спящему дому.
Старухи-литсекретаря, о которой спрашивал его грубый полицейский, в ту ночь не было в их доме.
Но вот другая старуха спала в своей постели. Он увидел ее с порога, когда тихо вошел в тот грандиозный кабинет, где было столько книг и пахло лекарствами и старческой мочой.