Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 548)
Врач повел их долгими извилистыми коридорами в недра корпуса, и вот они очутились в специальной комнате – как в фильмах – с окном в стене, выходящим в смотровой бокс, где пациентов обследуют специалисты, а другие специалисты наблюдают за этим через непрозрачное со стороны бокса стекло.
И Катя увидела Ивана Фонарева. Он сидел на привинченной к полу банкетке. Всю его одежду сыщики забрали для биоэкспертизы, поэтому сейчас на нем была синяя больничная пижама. Он сидел сгорбившись. Его лицо…
Катя подошла вплотную к стеклу, стараясь ничего не упустить.
Лицо Ивана Фонарева, с мелкими чертами, сейчас ничем не напоминало ту искаженную гримасу, что она видела в бытовке-сторожке. Лицо было серым, как пепел. Мелированные кудрявые волосы слиплись, казались редкими, открылись залысины спереди надо лбом.
Вокруг Ивана Фонарева стояли врачи. Что-то спрашивали.
Он отрицательно качал головой – нет, нет…
Амнезия…
– А он не притворяется? – спросил Гущин психиатра. – Не косит?
– Общая клиническая картина указывает на то, что он в данном случае не симулирует потерю памяти.
– Ну, хорошо. О случае нападения на Мишу Касаткина он может под действием этого своего пьяного синдрома и не помнить. Но обстоятельства ночи, когда он пытался задушить трехлетнего Аякса Санина, он помнить должен, – сказал Гущин. – Мне ваш коллега говорил, что синдром повторяться не может. И если там тоже была патология, то иная. Я хочу допросить его об обстоятельствах первого нападения.
– Это возможно. Но позже. Сначала нам предстоит самим провести с ним беседы и кое-какие исследования, – сказал врач. – Вы с ним непременно встретитесь. И следователь тоже, конечно. Но не сегодня. И не завтра. Позже.
Катя видела, что Гущину не терпится, но он себя обуздывает. А что тут скажешь? Психиатрия…
С психами надо иметь великое терпение, чтобы добиться хоть какого-то результата.
Уже на следствии встанет вопрос о вменяемости Фонарева. И если в эпизоде с Мишей его могут признать невменяемым, не отдававшим себе отчет в своих действиях, как это уже бывало с больными синдромом патологического опьянения, не факт, что это автоматически перейдет и на первый эпизод. Но все в целом потребует доказательств, допросов, признаний – значит, впереди работы непочатый край.
Катя уже мысленно набрасывала для себя план статьи – ведь Гущин хотел, чтобы она все на этот раз описала как можно подробнее как криминальный репортер.
Но что-то не давало ей покоя.
То, о чем она грезила там, в галерее и в лесу…
То, что она лично ощущала и чувствовала…
То, о чем она так осторожно беседовала с Сережкой Мещерским.
Например, их разговор вечером перед тем, как они с Гущиным уехали из Топи, а Мещерский остался.
– Сереж, – сказала Катя, – а ведь Иван Фонарев никогда прежде не бывал дома у Феликса Санина. Так же, как и я, и ты.
– И Клинопопов. И что? – спросил Мещерский.
– И он не видел раньше картин Юлиуса фон Клевера. А все остальные – ну кроме тех, кого мы назвали, – их видели.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я не знаю. Я все думаю: он пытался уничтожить одну из картин, ту самую, которую хотел уничтожить до этого и сам Юлиус фон Клевер…
– Фонарев слышал об этом от Гарика – разговор был при мне. Возможно, он запомнил и на него это повлияло. Да и картины, действительно, жуткие. А он под воздействием синдрома уже был… это же острое психическое расстройство! И мы не знаем, может быть, он все картины в галерее хотел порезать, только не успел – увидел из окна Мишу и бросился за ним.
– Под воздействием синдрома. То есть в состоянии острого психического расстройства, – проговорила Катя. – Мне бы только очень хотелось знать, что спровоцировало у него этот самый острый психоз. Причем дважды – в разных формах, но с одной целью – нападения на детей.
– Если нет каких-то глубинных внутренних предпосылок, никакие картины, Катя, никакие художественные образы искусства не могут спровоцировать стремление к убийству, – сказал Мещерский.
Катя все думала об этих
Она внимательно через стекло следила за Иваном Фонаревым. Психиатры у него все что-то спрашивали. Он то качал головой – нет, нет, то снова тупо молчал, вперяясь взглядом в белые стены и чистый пол.
Сопровождающий их врач что-то говорил полковнику Гущину. Катя прислушалась:
– …Актер, такая профессия. Эти люди вообще крайне эмоционально возбудимы. Они во многом как губка, впитывают в себя в том числе и негатив. Предрасположенность к алкоголю… В какой-то момент попытка удержаться от пьянства, попытка не пить много дает обратный эффект. Вы говорите – он приехал в тот закрытый клуб именно с целью напиться. Пил и одновременно пытался обуздать себя, и в этот момент ему на глаза попался маленький мальчик… Возможно, сыграло роль подавленное либидо в плане скрытой гомосексуальности. Наложилось одно на другое.
Гущин кивал, слушал. Затем спросил – нельзя ли узнать у корифеев института, когда же будет позволено полиции и следователю пообщаться с подозреваемым?
Психиатр сказал, что сходит узнает. Переговоры по мобильному в момент контакта с больными запрещены. Он ушел, оставив их одних у смотрового окна.
– Кто где, а мы опять в дурдоме, – кисло подытожил Гущин. – Возись теперь с ним. Скоро пресса пронюхает. Они сегодня оттуда уезжают, из Топи, так сами же и разболтают газетчикам и телеканалам. Ты, Катя… пиши об этом обо всем, что хочешь и как хочешь. И вообще, я должен поблагодарить тебя.
– За что, Федор Матвеевич?
– За то, что сориентировалась, что поиски мальчугана организовала. Что спасла его от смерти.
– Это не я, это Феликс. Он там дрался, как лев, в этой сторожке.
– За своего Аякса с убийцей посчитался, – кивнул Гущин. – Я все думаю, как там наш малец в больнице? Надо позвонить, узнать, как дела.
Он достал из кармана пиджака мобильный. И в этот момент телефон зазвонил сам, заиграл у него в руке. Гущин смотрел на дисплей, видимо, не узнавая номер.
– Алло, Гущин слушает.
– Федор Матвеевич, это Мытищи вас беспокоят.
Гущин глянул на Катю – звонил начальник Мытищинского УВД.
– Да, я слушаю.
– У нас тут новости. Ну, по тому старому делу с убийством женщины в подъезде – бывшей сиделки адвоката, которому Феликс Санин племянником и наследником приходился. Но сначала хочу спросить – есть какие-то подвижки в деле?
– Раскрыли, – ответил Гущин. – Задержали фигуранта с поличным в ходе второго нападения.
– Ну, поздравляю, – обрадовался в трубке начальник Мытищинского УВД. – Но возможно, наша информация по тому старому делу все же будет для вас интересна.
Глава 46
Газовый гриль
Сергей Мещерский, в отличие от Кати, был на ногах уже с раннего утра. Он выпил крепкого кофе и засел в библиотеке с твердым намерением закончить работу над путевыми дневниками и картами Вяземского.
К полудню ему это удалось. Он планировал переговорить с Феликсом и сегодня же покинуть деревню Топь.
Дом-дворец – тихий, опустелый – отходил от событий минувших дней с трудом.
Утро снова выдалось солнечным и ясным, и через окна библиотеки потоком вливалось этакое золотистое умиротворение света, тепла и покоя. Дом-дворец снова «звучал», позволяя своим гостям и хозяевам «слышать» себя. Голоса, где-то зазвонил мобильный, тема рингтона – вальс Верди, опять голоса – неразличимые, но оживленные, гул – включили пылесос, быстрые шаги по коридору мимо двери, птичий щебет за открытым окном…
Мещерский испытывал то же, что и Катя, – усталость, но и некую расслабленность. Однако не мог не думать обо всех тех событиях, свидетелем и участником которых стал, не мог не думать о маленьком Аяксе, об ужасном Иване Фонареве, о храброй и отважной Кате…
Ах, Катя, Катя… Как же это я поддался вчера на уговоры, отпустил тебя одну на поиски… Пока бестолково и заполошно метался по комнатам и коридорам дома-дворца, где все его обитатели тоже метались, горланили и искали пропавшего мальчика, Катя – прекрасная, храбрая, словно рыцарь в дальнем походе, – вступила в борьбу с Чудовищем.
И надо же, в тот момент ей подвернулся Феликс. Помог, погеройствовал. Совершил поступок – спас ребенка. А он, Сергей Мещерский, не сделал ничего. Мещерскому было обидно до крайности. В тот момент там, в сторожке рядом с Катей, должен был оказаться он, а не какой-то шоумен-раздолбай. Мещерский завидовал Феликсу, хотя… Как ему можно было завидовать, когда его ребенок – пусть и не сын, но все равно ЕГО РЕБЕНОК – лежал в коме и не приходил в себя?
Но так уж устроена человеческая натура – зависть порой выбирает странные окольные пути.
И когда Мещерский, окончив свою работу для банка по дневникам своего предка-путешественника, отправился на розыски Феликса, ничего, кроме зависти и легкой досады, он не чувствовал.
Он покинул библиотеку, прихватив ноутбук с заключением, которое хотел показать Феликсу. Проходя мимо галереи, услышал доносящиеся оттуда голоса.
В галерее кипела работа. Гарик Тролль вместе с горничной Верой Бобылевой аккуратно снимали со стены и упаковывали картины Юлиуса фон Клевера. Когда Мещерский заглянул в галерею, на стене осталось висеть всего одно полотно «Пейзажа с чудовищем» – то, где на первом плане белый павлин.