Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 483)
Взвесив все, Аннет решила обратиться в Чрезвычайку к товарищу Мандрыкину-Перетятько. Мосластый, здоровенный, он смотрел на нее несытыми глазами. Когда они здоровались, у него потели ладони и краснели уши.
И вот спустя два часа она уже стояла в кабинете в маленьком особнячке в окрестностях Лубянки. Тут во всех ближайших особнячках, как тараканы, ползали по лестницам разные личности, воняющие махоркой. А кабинеты запирались на ключ.
Мандрыкин-Перетятько был немногословен. Он снова адски вспотел. По его осоловелому виду Аннет поняла, что она и правда ему сильно нравится. Пока на старом кожаном диване, из всех щелей которого пахло клопами, Аннет раздевалась, подтыкала юбку и спускала панталоны до щиколоток, Мандрыкин-Перетятько повернул в замке ключ.
Он навалился на нее, как камень, притиснул к дивану. От его кожаной тужурки несло скотобойней. И он неуклюже возился, прилаживаясь то так, то этак, но все никак не попадая в нужное искомое место. Складывалось впечатление, что при крупном сложении и благородной седине на висках он либо вообще делал все это впервые, либо совсем забыл в угаре революции, как это совершается у обычных людей.
Наконец он задвигался, сопя ей в ухо. Он боялся стонать от наслаждения громко, потому что по коридору за дверью его кабинета сновали деятели Чрезвычайки, громогласно призывая «немедленно отбить в Питер, на Гороховую, по телеграфу депешу товарищу Менжинскому, товарищу Дзержинскому, товарищу Урицкому, товарищу Блюмкину, товарищу Петерсу» и еще хрен столовый знает кому.
Но вот наконец Мандрыкин-Перетятько достиг пика. Он забился и запищал тоненько, как комар, Аннет в ухо: ииииииииииииии, слааааасть!
Пока она натягивала панталоны, оправляла юбку, напяливала пальто, он, все еще дрожа, подписывал ордер.
Аннет попросила у него в помощь людей. Он вышел в коридор и отобрал из слонявшихся там без дела двух молодых парней, угрюмых, в грязных папахах, и одного бесстрастного, как будда, в кожаных галифе.
В шарабане с верхом, конфискованном у извозчика, они все вчетвером приехали к Андронью, и Аннет велела выйти, затаиться и ждать.
Они мерзли на морозе около часа. А потом появился тот, кого они ждали.
Онуфрий Притыкин, безбородый великан с голым скопческим лицом в морщинах. Аннет знала о нем, как и обо всех прочих участниках уголовного процесса, с пятнадцати лет, с 1907 года, когда Серафима и Адель после убийства на фабрике жениха Серафимы Семена Брошева с головой погрузились в судебную тяжбу.
Онуфрий Притыкин проходил на процессе обвиняемым. Именно он, по показаниям свидетелей, удерживал Семена Брошева, когда того кастрировали члены скопческой секты. Но усилиями юристов Якова Костомарова Онуфрия – верного слугу – от ответственности отмазали. Присяжные посчитали недостаточными улики против него и против Федосея Суслова.
Аннет все эти месяцы держала дом купца Костомарова в Безымянном переулке под наблюдением: платила нищим, просила последить знакомых студентов, анархистов. Она знала: рабочие мыловаренной фабрики давно разбежались. Но семейство никуда не делось. И Костомаров, и его домочадцы, и Онуфрий, и Суслов жили в этом доме. И это все, что осталось от скопческого Корабля.
Аннет планировала начать свое дознание со слуг – с Онуфрия или Суслова. Прежде всего допросить их и все узнать про тот летний день тринадцатого года, изменивший ее жизнь.
И вот им повезло: великан Онуфрий шел к дому из керосиновой лавки. Он отстоял там длиннющую очередь с самого утра.
Аннет кивнула своим: взять его.
И они набросились на скопца с разных сторон, сунули «маузер» под ребра, заломили руки, поволокли к шарабану.
Онуфрий пробовал отбиваться, но парень в папахе ударил его прикладом по затылку, и тот обмяк.
Пришел в себя он лишь в доме Аннет.
Они усадили его в деревянное конторское кресло с подлокотниками, принесенное из кабинета сестры Адели. Комнату выбрали проходную – без окон, с полом, который потом легко отмыть от крови.
Как раз то, что нужно.
Великана Онуфрия привязали к спинке толстой веревкой. Прикрутили ноги к ножкам кресла, а руки к подлокотникам.
Свободными оставались только кисти.
– Господа… Господа хорошие… Да что же это? Да что же вы делаете?! – придя в себя от удара по голове, Онуфрий испуганно моргал.
– Знаешь, кто я, любезный? – светским тоном спросила Аннет.
– Нет… То есть да… Барышня… Вы Астахова-младшая. Видел вас, помню.
– Должен помнить. Товарищи, а вы изучали медицину или естественные науки? – самым светским тоном обратилась Аннет к своим помощникам. – Это любопытный экземпляр, уверяю вас. Разденьте его. Увидите много для себя интересного. И я тоже. Давно хотела посмотреть на них. Что же они собой представляют, эти скопцы.
Невозмутимый товарищ в галифе расстегнул на Онуфрии жилетку и разорвал ситцевую рубаху. На боку Онуфрия открылся глубокий уродливый треугольный шрам. Аннет пальчиком указала: снимите штаны с него.
И они проделали и это.
Штаны и шерстяные егерские кальсоны спустили до икр.
Аннет молча, с любопытством созерцала обнажившийся лобок великана. К лобку словно был прилеплен маленький бесформенный кусок мяса. Вокруг жуткие шрамы.
– Сами с собой такое делают? – спросил парень в папахе.
– Евнухи, – пояснила Аннет. – Скопцы.
Онуфрий залился малиновой краской. Он был в полной их власти.
Это походило на игру. Аннет начинало все это нравиться. Она почти забыла цель…
Но нет, конечно же, нет. Цель, ее главная цель вела ее.
– Что вы с Костомаровым сделали с моей сестрой Аделью и Серафимой Козловой? – тихо, мягко спросила Аннет.
– Ничего я не знаю.
– Я знаю, что ты знаешь, любезный. И я знаю, что это вы и Яков Костомаров.
– Ничего мы с ними не делали. Ничего я не знаю.
– Если скажешь правду, мы тебя быстро убьем, – пообещала Аннет. – Я хочу знать.
– Ничего я не знаю, ничего мы с ними не делали, Богом клянусь!
– Ах, Богом, ты же все-таки христианин! – Аннет покивала изящной головкой. – Убеленный белый голубь, да? Ну тогда ответь мне, покайся по-христиански, что вы сделали с моей сестрой Аделью и Серафимой? Как убили? Где тела?
– Не убивали мы их!
– Я не хочу делать тебе больно, любезный, – сказала Аннет. – А видно, придется. Раз ты не говоришь правды, раз ты мне лжешь в глаза, кастрат вонючий!
Она принесла из кабинета сестры кожаный саквояж. Раскрыла его. Ее подручные с любопытством заглянули внутрь: слесарный инструмент. Молоток, гвозди, клещи и прочее.
– Ладони на подлокотник, – приказала она Онуфрию.
– Да вы что это? Вы что удумали? – тот сжал огромные кулаки.
– Ладони на подлокотник. Пальцы врастопырку!
– Это зачем? Вы что, барышня?!
– Я сказала – пальцы врастопорку, сволочь! – У нее в руках оказался молоток и большой гвоздь.
– Да что вы делаете? Бога побойтесь! Ничего я не знаю! Не убивали мы никого!
Аннет кивнула парню в папахе: заткни его.
И тот с размаху нанес удар по левому кулаку Онуфрия прикладом винтовки с такой силой, что раздробил кости.
Онуфрий взвыл как волк. Правая рука его разжалась, растопырив пальцы. И в этот момент Аннет ловким ударом вогнала молотком гвоздь в кожу между большим и указательным пальцами, прибив руку к подлокотнику кресла.
Брызнула кровь, Онуфрий орал от боли.
Аннет извлекла из саквояжа слесарные клещи – тяжелые, заточенные на концах. Она стиснула клещами фалангу указательного пальца.
– Говори, что вы сделали с моей сестрой и Серафимой?!
Онуфрий дергался в своих путах на стуле, пытаясь оторвать прибитую гвоздем руку от подлокотника. А она сжала клещи обеими руками и дернула с силой, отрывая кость и плоть.
Онуфрий кричал. А она с хрустом оторвала ему клещами обе фаланги мизинца. Схватила клещами безымянный палец, начала нажимать, выкручивая кость.
– Говори, говори! Ты мне все скажешь… Как вы их с Костомаровым убили? Где тела? Куда вы дели тела?!
– Не убивали мы… Клянусь… Оооооооооооо! Аааааааааааааа!
Фаланга безымянного пальца полетела на пол. Аннет продвинула клещи дальше по искалеченному пальцу. Пол под креслом покраснел от крови. Она стиснула клещи, примериваясь, готовая рвать, рвать и рвать.
– Говори, говори, как убили, где тела!
– На фабрику! На фабрику мы их привезли с Сусловым! – закричал Онуфрий. Его голос, и так высокий, сорвался на визг. – Костомаров приказал – мы исполнили! Они вдвоем на авто ехали, мы их выследили. Поставили телегу поперек на просеке. А потом обеих по голове и до вечера держали в сарае в поле, а ночью привезли в закрытой коляске на фабрику. В мыловаренный цех. Костомаров велел им тряпки в глотки забить, чтобы не кричали. Мы делали, а он распоряжался и…